|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года
1/2009 (53) (16.03.2009, Эстония)
ОЛЬГА ТИТОВА
«Милая, знаешь, я вот что сейчас подумал...»
Портрет Светлана Семененко*
Я всегда знала, что когда-нибудь о нем напишу. И вовсе не собиралась сочинять реквием, наоборот, мечтала о большой статье к юбилею, чтобы он прочитал и, может, порадовался. Две статьи к 60-летию написать успела, а развернутое эссе думала осилить к 70-летию… В этих заметках, название которых придумано тоже при жизни Светлана Семененко, два текста – о живом и ушедшем – идут параллельно. Вставки курсивом – отрывки из моих дневников весны и лета 2007 года.
Всю жизнь я звала его по имени-отчеству, на «Вы» с большой буквы (это как-то даже ощущалось графически). Поэтому в тексте вместо «Светлан Андреевич» будет стоять сокращенное С. А. – так я обычно обращалась к нему в письмах и сообщениях на мобильный.
Последний раз мы виделись перед операцией, в субботу 12 мая. Я вдруг решила, что надо обязательно его навестить (хотя, отправляясь туда, он, естественно, заявил: никаких визитов!) и во что бы то ни стало взять с собой Риту** (нашу подругу). Мы с ней как-то посетили в больнице поэта Георгия Кириллова и с тех пор дружим. А все мои подружки стали подружками С.А. Рискнула написать сообщение с вопросом.
Оказалось, ему еще ничего не сделали, он жил там «очень хорошо, как в пансионате», и ответил: «Конечно, только без еды».
Он вышел к нам во дворик таллиннской Центральной больницы – в нормальной одежде, в кроссовках, и мы пошли в кафе напротив, которое он обнаружил тут несколько дней назад. С.А. везде и всегда находил «отличные кафе». Позволить себе там он мог в последнее время только капучино, но посидеть с друзьями и если самому не есть и не пить, то угостить их – без этого никак.
Мы с Риткой, глупые, морочили ему голову стихами – я принесла рукопись своего нового сборника, которого он никогда не видел, Рита пыталась уговорить нас обоих переписать перевод какой-то босса-новы, сделанный бардами Иващенко и Васильевым. С.А. и я пытались убедить ее, что нельзя переписать чужой стихотворный перевод... Почти весь мой сборник С.А. изругал, больше половины стихов забраковал, и теперь я даже не знаю, что с этим делать. Впрочем, если бы этим можно было его оживить, я бы все свои стихи отдала!
А он держался настолько привычно, буднично... Очень мужественно, как я написала потом Кате Б., дочери его друзей. Не позволяя и нам бояться. Хотя страшновато было, думаю, всем троим. И всем остальным, кто звонил, и навещал, и сопереживал ему в течение этой недели. «Я всегда был уверен», – написал он мне рано утром 8 мая.
Операция была в понедельник, 14 мая. Потом он позвонил уже в пятницу. Мы говорили семь с половиной минут. Он расспросил меня про все мои дела. Велел позвонить нашим друзьям Элке и Олегу и после перезвонить ему. Я была уверена, что успею, времени много, и завтра, и послезавтра. На улицу его пока не выпускали, а становилось тепло – как раз в этот день наступило тепло...
Вечером того же дня мы гуляли с моей дочкой Асей в сквере у Дома радио. Аська полезла на собачью площадку брататься с чужими собаками, я ее не пустила и в утешение пообещала, что дядя Светлан, когда выйдет из больницы, разрешит погулять с его (точнее, его сына Никиты) овчаркой Хоссом. В последнее время это было нашим любимым развлечением, и я мечтала, что все лето мы будем так гулять, пусть не часто – поскольку мне придется работать – но иногда...
А через пятнадцать минут позвонил Никита. И я сразу догадалась, что раз звонит Никита, что-то случилось. Голос Никиты звучал сурово и по-деловому. «Отец умер, мне нужны телефоны Союза писателей…» – «Но он сегодня со мной говорил! Что могло случиться?! Ника!» – от волнения я назвала его детским именем. Ровесником моим был Никита, соответственно С.А. годился в отцы, но это скорее он был товарищем по играм и другом детства.
Неважно, что у нас не было общего детства – нам прекрасно удавалось «впадать в детство» всякий раз, когда С.А. приходила охота поиграть – а это случалось часто. Как однажды сказала Маша Ратинер, дочь сокурсницы С.А. Ольги Николаевой, наблюдая, как С.А. в буквальном смысле слова бегает на четвереньках, играя в «убогонькую» (лотмановская игра, прижившаяся в семье Семененко со студенческих лет) на своем юбилейном вечере, можно сразу не понять, что перед нами серьезный человек.
...После звонка Никиты я прямо в парке, с мобильного, совершила некоторое количество положенных звонков. Мы с Асей понуро шли в сторону автобусной остановки. Ася вела себя очень по-взрослому для своих десяти с половиной лет. Она говорила:
- Мама, я понимаю, тебе сейчас очень тяжело. Ты расскажи мне все, тебе станет легче! Рассказывай прямо сейчас, с самого начала, про своего друга – ну, как вы познакомились?
Вдруг я принялась рассказывать Асечке – и так ясно вспомнила все сама.
- Мне было тринадцать. Мы отдыхали с бабушкой и дедушкой в Коктебеле. И однажды дедушка мне сказал: тут есть один дядя, которого зовут Светлан. И я сначала не поверила!
Потом я познакомилась с этим самым дядей. Явление его на фоне крымского солнца навсегда осталось яркой картинкой в памяти. Я не знала, что он поэт. Я еще никогда не встречала живого поэта и не подозревала, как прочно «пропишется» поэзия в моей жизни. В общем, этот необычный дядя с женским именем запомнился с первого взгляда.
Он был маленького роста – чуть повыше меня. Руки и ноги у него были тоже маленькие, но все это вместе его не портило, и если не было рядом кого-то более высокого, он выглядел нормальным и хорошо сложенным человеком. Волосы у него были вовсе не светлые, а почти черные и густые и падали на лоб крылом. А глаза были большие и синие, ресницы – длинные и густые, темные и мохнатые, но это, наверное, я уже потом разглядела. Как и то, что молодой С.А. немного напоминал молодого Дастина Хофманна – одного из моих любимых актеров.
Дядя Светлан был загорелым и одетым во все белое – белые рубашку и шорты, как будто мальчик (мужчинам в шортах в Доме творчества писателей запрещался вход в столовую, и хотя другие мужчины, в том числе и мой папа, тоже носили летом шорты, что-то мальчишеское в этом немножко странном дяде я уловила). У него была жена, которая тоже называлась необычным именем – Элеонора, Элла (в дальнейшем – Э.М., то есть Элеонора Моисеевна; она была то, что называют «некрасивая, но очаровательная»; в те годы она, на мой взгляд, напоминала жену Мандельштама), и одета она была необычно, в распашонку какую-то. И отчего-то всех стеснялась и пряталась в тень. Потом выяснилось, что в то лето они ждали рождения второго сына, Алеши. Старший, Никита, был с ними и тоже не выглядел обыкновенным мальчиком.
В Коктебеле эта семья в компании с группой единомышленников вела замечательный, по моим понятиям, образ жизни, которому я тихо завидовала, но разделить его мои родители, приезжавшие в Крым за покоем (папа – стучать на машинке, а мама – отдыхать от готовки, лежать на пляже и по вечерам ходить в летнее кино), почему-то не хотели. А эти люди (исключая, наверное, Э.М. в связи с ее положением, но, думаю, в другое время она жила так же, как и все – во всяком случае, в «убогонькую» очень увлеченно играла) на пляже появлялись редко, почти каждый день ходили в горы не ясно, за каким интересом (один раз меня взяли с собой, и я запомнила трудное восхождение, отчаянную жажду, удивительно чистую и вкусную воду из родника, в котором сидела жаба, Никиткины шутки по дороге и невероятно красивый вид гор и моря – между прочим, именно после этой прогулки я сочинила и записала в блокнот свое первое серьезное стихотворение, которое сразу же забраковала как юношески слабое, но мама у меня его выкрала и всем цитировала), или отправлялись в походы в Лягушачью, Тихую, Лисью бухту, да не на прогулочном катере, а пешком. Приносили груды камней, перебирали их, искали халцедоны и сердолики. Дядя Светлан считался знатоком камней.
Утешение, что в эти последние месяцы мы общались. Он подарил нам еще несколько драгоценных воспоминаний… У меня остался его подарок, оранжевый коктебельский сердолик на цепочке. С.А. все торопил его надеть, а я никак не могла подобрать, к чему, и тянула, не понимая, что же он так настаивает; но на один концерт с камешком на шее все же пришла.
Это был, думаю, важный год для С.А.: год рождения второго сына и сдачи в печать сборника «В понедельник вечером». Сборник вышел весной следующего, 1979-го, года. Книга русского автора, вышедшая в Эстонии, считалась тогда достоянием всей поэзии Советского Союза. И критики в один голос удивлялись, как же так, известный переводчик только к тридцати восьми годам выпустил собственную книгу. Я ничего этого не знала тогда – просто книга появилась в нашем доме с автографом, сделанным четким, красивым и таким родным впоследствии почерком: «Дорогим друзьям Фире и Славе Титовым с любовью. Светлан». Я утащила книжку у родителей и прочитала ее всю. И одно стихотворение запало в память:
НАД НЕОКОНЧЕННЫМ ЦИКЛОМ,
в среду или в четверг,
что ж ты поникла,
что там видишь сквозь снег?
...Заканчивалось оно так:
Я до вечера спать буду.
Потом выну тетрадь.
Наряжусь как на свадьбу
и сяду писать.
Когда после поминок мы с друзьями забрели в редакцию Радио 4, и Игорь Журьяри попросил прочесть одно стихотворение, которое больше всего ассоциируется у меня с поэтом Светланом Семененко, я выбрала это. Оно лучше всего передавало психологию писателя, которая в высшей степени была свойственна С.А. и которую я, писательская дочка, чуяла, как шутила мама, «всосав с молоком отца».
На эту же тему – стихи гораздо более поздние, семидесятых годов.
ДУБУЛТЫ. ВОСПОМИНАНИЕ
Представь: ты в Писахове. Берег моря не тот,
волны тоже не те, рифмовать не надо.
От внутреннего распада тебя спасает режим
дня. В дỳше ржавая тамошняя вода:
разогревать застывшие мышцы каждые два часа,
в комнате колотун, но такой,
какой, видимо, музам угоден.
Стол – толщиной в дециметр! площадью 2,5 кв.м.!
Ветра не слышно – на слухе зажим.
А в душе – остервенелая радость: СВОБОДЕН!
Представь всё это себе – и не надо
никуда уезжать: в дỳше слабо журчит вода,
в комнате дым, колотун, но терпимо,
стол – неважно какой,
домашних никого не видать, не слыхать...
И всё идёт как по маслу: в 8 вставать,
в 10.30 за стол – и до вечера не разгибаться,
и писать, и писать, и писать, и писать, и писать.
Привычка к столу, привычка к утренней работе... Многие поэты упоминали об этом. Мне всегда труд поэта казался легким. Я считала, что стихи не столько пишутся за столом, сколько «выхаживаются» в долгих прогулках (на это С.А. тоже был мастер – от прогулок ведут происхождение многие его тексты, приносимые нам в черновиках, словно добыча с охоты). Конечно, потом стихи обрабатываются, но и это процесс естественный: у С.А. я его наблюдала не раз, он мог в течение недели каждый день выдавать новую версию, сочинить их с пяток и наконец опубликовать шестую… Что пишет поэт, «до вечера не разгибаясь»? Конечно, у него было много других литературных дел: переводы (которые более, чем свои стихи, требуют времени), статьи в газеты, эссе о поэзии. Не для каждого поэта поэзия – профессия. Для С.А. это было так.
Две статьи в русских газетах (и ни одной в эстонских, или я плохо смотрела?). Нэлли Абашина-Мельц, редактор журнала «Таллинн», написала, что это первая такая утрата после смерти Ю.М.Лотмана и З.Г.Минц. И первая назвала С.А. большим поэтом.
Куча комментариев в Delfi. Сколько людей его любили, помимо того, что он, как хорошо сказала мама Элки, достояние Эстонии. Мне больше всего понравилось простое: «Светик, дорогой! Для нас ты всегда жив!» От Оли Николаевой и Иры Мартыненко, видимо, однокурсниц. Ну, и для меня так. Когда Олег спросил, какое кладбище, на мой взгляд, больше подходит, я, в растерянности: «Ну, Александро-Невское... мы туда гулять ходили… Давай, говорит, Ольга, пойдем на кладбище, пива возьмем побольше... Ну, Метсакальмисту... НИКАКОЕ не подходит!»
Если уж никак нельзя без этого обойтись, то не так и плохо, что он будет лежать на Метсакальмисту – там красиво, ухожено, почти не похоже на кладбище, там Юхан Вийдинг, моя бабушка и еще много хороших и известных людей. У нас с Риткой появится новый маршрут прогулок...
Кругом красота и цветение, и тепло, и молодая листва на деревьях – воспетый им «таинственный, краткий/этот миг посредине весны», а его так и не выпустили даже во двор, а когда он выходил, было еще холодно, так обидно.
...Дальше память подбрасывает сразу осень, визит с родителями на старую квартиру Семененко на улице Вана-Каламая в Таллинне. Одна комнатка на всех – и книги до потолка. Алеша родился 28 сентября, я тогда как раз училась вязать и связала ему теплые башмачки. Вскоре С.А. и Э.М. получили новую квартиру в Ласнамяэ, на улице, называвшейся тогда Федюнинского. И мы с родителями приглашены были на новоселье. Теперь у них было три комнаты – и как-то очень мало мебели для них, и хозяева выглядели слегка растерянными тем, что оказались в новостройке. С.А. тогда выразил это по-своему – от этого визита запомнились опять же стихи.
НОЧЬ В НОВОМ МИКРОРАЙОНЕ
В новом районе, вставшем на тектоническом глинте,
дышать – легче, адрес искать – труднее
и в город отсюдова ездить дальше, куда ни киньте,
зато из окон вид – ох, красивéе!
Красивее, чем любой парк, панорама взрыва,
слоистый плитняк, из чрева земли вынут.
Тут, говорю вам, как на луне красиво,
и ты один посреди – как на луну закинут…
В промежутках я бывала не только в доме Семененко, но и в старинном, удивительном, тоже полном чудес доме его друзей на бульваре Ленина (теперь Рявала) – преподавателей Пединститута Александра Федоровича Белоусова и Елены Владимировны Душечкиной. По воскресеньям кто-то из взрослых устраивал для всех, и взрослых, и детей, общую лекцию. Помню рассказ Татьяны Никольской, известного ученого, о Данииле Хармсе. Меня родители берегли: я ничего не знала о том, как пропадали люди в тридцатые годы, даром что внучка репрессированного (а может, именно поэтому). Так что и вопрос задала соответствующий: «Из дома вышел человек – и с той поры исчез» – это о чем? Во всем этом была какая-то тайна.
После лекций устраивалась тоже общая для всех игра: нужно было изобразить немым способом (потому и «убогонькая») строчку из стихотворения или песни. И чтобы команда противника ее угадала. Признанным чемпионом по «изображению» считался Никита – артист с детства (он и после увлекался театром, но занялся бизнесом). Я была так себе актрисой, зато часто угадывала. Мне было ясно одно: это необычные люди, с этими людьми я хочу дружить больше всего на свете...
Следующее «домашнее чтение» я помню очень ясно. Мне, вероятно, лет семнадцать. Каким-то образом мы с Катей Белоусовой, дочерью Елены Владимировны и Александра Федоровича, попали во взрослую компанию в дом С.А. Я вижу его за длинным столом, он читает стихи прямо во время обеда:
Три прокуковало: в кромешной тьме
ринулись мысли мои назад, к тебе.
К нашей с тобой отраде и славе вящей
вскинулась петь душа средь ночи звенящей...
Первая моя мысль: ну как он может вот такое – при всех!
Двигаясь в хронологическом порядке, я подбираюсь к самому трудному – и самому захватывающему! Ко времени, когда С.А. наконец заметил меня, столько лет наблюдавшую за ним словно из подполья, и решил (не знаю, почему: никогда не рассчитывала), что дружить со мной можно – взаимно. В первое время это была, впрочем, «игра в одни ворота». Его монологи – и мое растерянное молчание.
Однажды (на первом курсе университета) С.А. вытащил меня из переполненного троллейбуса на Стрелке Васильевского острова. Он был в Питере, свободен от таллиннских забот, полон энергии, а я находилась там дома, была обременена учебными проблемами и вообще собиралась ехать дальше, но никуда не поехала. Он, не замечавший меня в Таллинне, вдруг дико обрадовался, потащил меня пить кофе (эспрессо с минеральной водой, я тогда так кофе пить не умела, предпочитала попроще, из студенческого буфета, с молоком) в тоже непривычный бар «Кронверк» возле общаги филологов, и через столик произносил немыслимые речи, которые никак нельзя было рассчитывать, что я пойму:
- В Ленинграде властвует какой-то особенный фиолет...
Кроме словечка «фиолет» и ощущения – «польщена, но ничего не понимаю!» – ничего не запомнилось. Но начало было положено – первые кофейные посиделки в бесконечной череде наших посиделок потом, в Таллинне. Когда мы, уже слегка потрепанные жизнью, сходились друг друга утешить, порадовать или вдохновить…
И «фиолет» возник – ничто у поэтов не случайно – в поздних стихах:
Он знает: в двух шагах отсюдова налево
есть странный куст один,
впитавший тайный свет.
Нет, это не Кун Фу. Скорей Итало Свево:
дзэн, млеко, фиолет.
Ну, в общем – бересклет.
«Он» – это «пес фон Хосс», довольно частый герой последних стихов С.А., а цитата – из цикла «Бересклет». Куст, привлекавший внимание С.А. тоже нередко. Ягоды на нем краснеют в течение лета, осени и зимы постепенно:
Ну что же, посмотрим, каков сейчас бересклет.
Так. Едва наливается розовым. Не то что во цвете лет,
когда загорится – осенью, поздней зимой,
глазам сообщая блеск, а дыханью зной.
…Мы с Ритой наконец нашли живой бересклет в Кадриорге осенью 2007 года, когда он уже не молочный с фиолетовым оттенком, а светло-красный...
В 1985 году вышел второй сборник С.А. «Свет в декабре», в основном состоявший из переводов. А из стихов – едва ли на четверть, не таких, как раньше, более простых – и пронзительных.
Сборник был, конечно, подарен мне, но спустя много лет. А тогда я училась в Питере, С.А. занимался множеством литературных дел и переводил, мы почти не виделись, хотя я о нем помнила и знакомством с ним гордилась и даже хвасталась. Пропаганда имела результат: книжечку «В понедельник вечером» у меня даже украли – с полки в общежитии. Потом выяснилось, что уволок сборник мой близкий приятель и однокурсник, не тем, как говорится, будь помянут – любитель поэзии, склонный и к более крупным проявлениям книжной клептомании. Я не хотела подводить товарища и просто тихо стащила у него книжку обратно – и потом, во избежание повторения, увезла в Таллинн.
В «Понедельнике...» было много литературной игры. Что, возможно, и делало его соблазнительным для книжного воришки. Второй сборник, несмотря на то, что собственных текстов С.А. в нем было немного, показал явственно, что Семененко прежде всего поэт, а только уж потом – переводчик, пусть уникальный (он переводил только с эстонского), и филолог, пусть и исключительно эрудированный. Со «Света в декабре» начинается одна из самых острых нот поэзии С.А. – тема смерти.
С.А. сочинил себе столько эпитафий, что нам тут уже делать нечего. Начал сильно загодя, годах в 60-х (Когда шаги, когда ручьи, когда капель,
когда... /Я улетаю навсегда /и говорю тогда...). Продолжил весьма активно в 80-е...
С одной стороны, он всегда (до последних часов!) жил так, словно ему по-прежнему восемнадцать. На сто процентов. Совершая все необходимые действия деловые и житейские (кто-то из эстонских коллег так и написал: Светлан – человек деловой). Не размышляя, «стоит – не стоит». Веселясь и играя (некоторые его игры у меня вызывали настоящие мурашки по коже, например, шарада МОРИЛОВ, разыгранная в бане на улице Тулика, которую мы периодически посещали всей компанией, в честь дня рождения Олега Морилова, мужа моей университетской подруги Элки, в ноябре 2005 года. Мы изобразили МОР, в процессе которого «умерли» последовательно я, Элка и, наконец, С.А. «Покойников» «отпевали» и стаскивали в кучу у двери. С.А.был активнее всех, сделал эту сценку невероятно смешной, но мне было не по себе… Потом С.А., закатав брюки и вооружившись кепкой вместо сачка, изобразил потешного Дуремара на болоте, а мы с Элкой сделались лягушками: скакали и квакали. Имелся в виду слог ИЛ. Наконец, слог ОВ был изображен как off, то есть «отключить» – и отключен был сам поэт Семененко, начавший как бы в телевизоре читать стихи).
Как видим, С.А. ни капельки не боялся быть смешным. Самоирония была ему свойственна, пожалуй, даже больше, чем ирония над другими (хотя и другим доставалось, нам в первую очередь, но обижаться на него, по-моему, было невозможно). Знаменитое «Дура ты, Ольга (Ритка, Элка и т.д.)!» вспоминается в нашем кругу до сих пор, когда кто-нибудь из подружек сморозит глупость – и всегда сопровождается улыбкой.
С другой – даже еще совсем молодым думал о смерти. Ходил всегда на похороны друзей, знакомых, коллег. Каждый раз страшно расстраивался, что выражалось разнообразно: когда он стремился поделиться, позвонить, рассказать (как после похорон редактора Радио 4 Валерия Головина, а я сдавала номер до ночи и не смогла, к сожалению, с ним увидеться – а он был следующим, и мы об этом не знали…), когда убегал от всех, а когда – писал стихи. При всей своей веселости и детском озорстве С.А. все время – и вполне сознательно – шел навстречу смерти. Ждал ее всем существом и, судя по всему, недоумевал – как это жизнь, такая прекрасная, может кончиться (уж кто-кто, а С.А. прекрасность жизни умел чувствовать – невзирая ни на какую бедность, трудность, болезнь...).
Из многочисленных автоэпитафий С.А. мне ближе всего две. Обе – с характерным для поэтов обыгрыванием имени.
Уж смерть где-то бродит и что-то бормочет о тризне,
А я все учусь и сказать «научился» не смею.
И вроде бы весело вместе со всеми шагаю по жизни,
А жить не умею.
Что сделал, то сделал. Что смог – знают эта и эта.
А где-то далекая Мцхета и Светицховели.
Там тоже горели, сгорая до полного света,
а жить не умели.
Позже я узнала, что Светицховели – Патриарший собор в Мцхете, построенный на том месте, где святая Нина попросила правителя срубить дерево и сделать из него четыре креста. «Светицховели» означает по-грузински «животворящий столп» – так назвали в Грузии пень, который после изготовления крестов начал источать целебное миро. При чем тут Светлан Семененко и ревельские горки (о которых пойдет речь ниже)? Вроде бы ни при чем – цепочка ассоциаций, на них держится вся поэзия. Светик – Светицховели – сгорая до полного света… А с другой стороны, очень при чем: так «жить не уметь», как обитатели храма Светицховели – значит жить не для пользы житейской, но по Божьим заповедям. Следующие строчки настолько нравились Марине Тервонен, что она поставила их эпиграфом к одной своей вещи:
Не знаю, не знаю, какое мне дело до прочих,
мне ревельских крошечных горок довольно для плача,
где братья мои бестолковые душу друг дружке морочат
и жить не умеют иначе.
Причем вторая строчка, про ревельские горки – «украдена» у Пауля-Ээрика Руммо, в обмен на то, что этого поэта без С.А. мы бы не знали. А скорее все-таки – взята по праву. Всегда горка Харью, и путь на Вышгород, к храму, который С.А. так любил, и все возвышенности и холмики вокруг будут связаны для меня с этим стихотворением. (Сейчас, в октябре 2008 года, когда я пишу эти воспоминания, ревельские горки страшно изуродованы, раскопаны экскаваторами. На одной из них, на самом видном месте, возводится каменный столб, который невольно тянет назвать «вавилонской башней». Кажется, он будет называться «монумент Свободы»...)
Позднее С.А. опубликовал цикл «Плач на горах Ревельских», все с тем же «неразменным» эпиграфом из Пауля-Ээрика, – где были строки:
...в редкий божественный миг слиянья поэзии с жизнью
я вспоминал не Пушкина, не Толстого,
а несколько строк из «Босой Ноги» Бетти Альвер…
...которые страшно возмутили двух моих знакомых интеллигентных дам: мол, С.А. пытается «подольститься к эстонцам». Это был не единственный случай, когда искренность и честность С.А. сработали против него. Имелись и другие недоброжелатели, усматривавшие в поведении С.А. позу там, где была свойственная ему прямота. А тут возникало и вовсе невиданное явление: русский поэт, формирующийся под влиянием не только Пушкина или Толстого, но и переведенных им эстонцев. И открыто признающий это, что было, полагаю, наоборот, актом творческого мужества. Прекрасная поэма «Босая Нога» была опубликована по-русски как авторизованный перевод (то есть сделалась для С.А. фактически своей). Я много раз потом на примере и самого С.А., и других поэтов убеждалась, что для пишущего стихи поэзия (в частности, тексты местных авторов) и есть лучшая интеграция, оптимальный способ знакомства со страной и культурой.
Часто говорят о том, что занятия поэтическим переводом «съедают» творческие силы. Это имеет место: поэтов вообще нельзя «перегружать». Но возможно и другое: если поэт переводит поэта, то стихи переводимого автора являются для него источником собственного вдохновения. Скорее всего, для С.А. это было во многих случаях так. А вообще «слиянье поэзии с жизнью» в присутствии С.А. происходило довольно часто и многим в нашем городе, думаю, помнится…
Вторая автоэпитафия тоже была опубликована в сборнике «Свет в декабре».
Сорок и сорок – руб сорок. А там –
то ли забвенье с дождем пополам,
то ли молва вперемешку с осенним
слабым и сладким дождем, говорю,
ждущим да ждущим ни свет ни зарю.
Да пополам еще с червем грызущим,
смачно смакующим костную ткань.
Слышишь ли хруст по пригоркам и кущам?
он собирает посмертную дань.
………………………………………
И это – почище твоих арифметик,
свет ты мой, цветик ты мой семицветик,
весь впополам – то ли сам не взойдет,
то ли семижды на дню зацветет.
Последние строчки описывают поведение очень в духе С.А. – то исчезнуть на месяцы, то появиться именно что «семижды на дню» и распространять вокруг себя сиянье-цветенье-веселье-свет… для всех и задаром!
Над этими четырьмя строчками я начала плакать задолго до последних событий… Скажем так, от сознания красоты поэзии и хрупкости жизни поэта.
Хрупкость и уязвимость его жизни я чувствовала всегда очень остро, и, наверное, не я одна: Ольга Николаева, его однокурсница, незаслуженно малоизвестная поэтесса, в один из своих редких приездов в Таллинн отвела его креститься к отцу Владимиру Залипскому. Батюшка придумал С.А. имя Стефан, красивое, ничего не скажешь, и к тому же означающее «венец». Хотя существует даже мученик Фотин (женщин по имени Светлана нарекают в крещении Фотина или Фотиния).
И, конечно, нельзя не услышать искусно зашифрованное в этом четверостишии имя «Светик» – здесь и самоирония (поэт Цветик из книг о Незнайке!), и безнадежно-горькое, авансом и без надежды на спасение, «оплакивание себя»...
Выражение это принадлежит самому С.А. В 1999 году умер Генрих Сапгир. С.А. переживал эту утрату особо болезненно. Однако не сидел сложа руки: написал и опубликовал большую статью с подзаголовком Венок Генриху Сапгиру». И стихотворение, коротенькое:
Когда заплачешь узнав нежданно о смерти друга
Пускай не спрашивают кому рыдаешь
Ты оплакиваешь себя
Однако и Генриха Сапгира он оплакал как полагается – воздав покойному другу в своей статье королевские почести. Надо сказать, эта история очень повлияла на мою решимость – не писать, нет, не писать о С.А. я в любом случае не могла – но так относительно скоро подготовить эти заметки для публикации. Тем более, что об этой статье С.А. сам незадолго до своего ухода мне напомнил.
Да, вот еще, последний его конвертик. Он любил всем делать такие конвертики, в которые складывал какие-нибудь подходящие к случаю стихи (причем не всегда свои), фотографии с последних прогулок или посиделок, иногда свои статьи. Этот последний был выдан мне в апреле. Там были мои, с моей точки зрения, неудачные фотографии и старая статья, которую я читала уже. На этой неделе открыла конвертик снова... Статья была памяти Генриха Сапгира и называлась «Поэт не уходит из жизни...» Это цитата, она была в кавычках, не знаю, из кого.
«Когда заплачешь, узнав нежданно о смерти друга...» Возможно, небольшое отступление о дружбе будет тут к месту. С.А. был одним из моих самых близких друзей, но он не принадлежал к тем людям, которым можно, что называется, позвонить среди ночи. (Вот сам он очень даже мог позвонить кому-то из нас среди ночи – чтобы, например, показать луну, произнести в телефонную трубку монолог, близкий к собственному тексту:
Милая, хочешь, я подарю тебе небольшой пейзаж?
Выйди на правый балкон, спустись на полуэтаж
и погляди налево. Там лазоревая луна
что колесо над Макдоналдсом. И совсем одна...)
Он вообще никому не «принадлежал». Одно из его стихотворений кончается таким диалогом:
- Ну, и где ты?
- Я – нигде.
Такова моя природа.
Такова была его природа, что путь его в жизни только пересекался с другими людьми. Он не был (как надеюсь) одиноким, он был – отдельным («он многим был дорог, и близок, и нужен, и многих любимыми звал»). Обособленность не мешала С.А. быть очень теплым, открытым, приветливым, щедрым и, как стало ясно уже потом, добрым человеком. Потом – потому что он был не сентиментален. Помогать попавшим в беду общепринятыми способами он почти не умел. Но фактом своего существования помогал: умным, вовремя сказанным словом, неожиданным, как подарок, посвящением, букетиком цветов, принесенным тому самому человеку в тот самый миг, когда человек чувствовал себя заброшенным всеми...
К С.А. очень подходило меткое выражение из романа Голсуорси: «внезапный джентльмен». Вынесенная мною в заголовок строчка из цикла «Письма Катулла» иллюстрирует именно эту мысль. Все его появления были – как снег на голову. В период «необщительный» вытащить его из норы было вообще невозможно. Вероятно, в один из таких моментов было написано:
Не любите меня, не любите,
нынче мне и любовь ни к чему,
на свиданья меня не зовите,
дайте лучше побыть одному...
Если же наоборот – то он появлялся сам, не дожидаясь, когда его позовут – а если звали, то летел немедленно. Он не был «надежным другом» в строгом смысле слова. Я угадывала, в каком он нынче настроении, с первой фразы. Особенно если фраза была, например, такая: «Нет, Ольга, не приду! Нет досуга!» Иногда становилось обидно: он был так нужен, а не хотел увидеться ни за что! Но большей частью приходилось смиряться и ждать, иногда и по полгода. Появление С.А. стирало из памяти всю досаду, настолько в его присутствии всегда становилось весело, радостно, тепло, светло!
Постепенно мы все научились относиться к его приходам-исчезновениям философски: есть он рядом – отлично, а нет его – значит, так надо. С.А. не был эгоистом: он просто жил, подчиняясь своему внутреннему ритму, своей странной циклотимии, а этот ритм, возможно, вел его к новым стихам.
Конечно же, помогали пережить разлуку стихи, которые всегда оставались. Остались и теперь…
Если мысли о смерти, элегичность – черты поэтов, то радость жизни, как ее знал С.А., поэтам, кажется, не очень свойственна. Главнейшим источником всегда доступной, беспричинной, немотивированной радости для С.А. была природа, которую он обожал едва ли не больше стихов. Не будет преувеличением сказать: им воспет почти каждый цветочек. Эту фразу я написала по наитию. А потом, перечитав переведенное им стихотворение Бетти Альвер «Между Йыгева и Педья», осознала, что так оно и есть:
Да простят меня таволга, донник, подмаренник, журавельник, мышиный горошек, подорожник, полынь, трубки, пижма, тмин, лютик, щавель и прочие кровные дети Железнодорожной Флоры!
Сравните это с текстом самого С.А.:
я предсказал неизбежную гибель древнего луга у нас на горе
в I микрорайоне где гумуса слой едва достигал десяти сантиметров
луга поросшего камнеломкой ромашкой белым и желтым донником
мать-и-мачехой резедой вечерицей репейником и редкой
бледно-лиловой болотной гвоздикой
Поле, луг, лес, любые растения, дикие и ботанические – любовно знал, воспевал при каждом удобном случае, собирал букеты, целые веники, которые с восторгом приволакивал, приходя в гости по утрам (встав часов в пять и совершив прогулку по окрестностям Ласнамяэ), и просто листочки и веточки, которые засушивал и дарил всем подряд (листики дерева гинкго мы с подругами и теперь собираем в его память). Вспоминаю типичный разговор: «С.А., где Вы были так долго?» – «В трудах. И в лесах».
Не случайно столько стихов о лесах, полях и цветах написаны С.А. в «сложные девяностые». Марина Тервонен именно в ту пору, описывая одну свою встречу с ним, обмолвилась о «сломанных хребтах». Однако С.А. было не так-то просто сломать. Он восстанавливался, сближаясь с природой, уходя в буквальном смысле слова в поля. И трудное время принесло плоды: «Путник», «Как хорошо – таиться...», «В тихий праздник Покрова...», «Бешеный огурец» – светлая и далекая от политики лирика.
Примерно в те сложные 90-е годы и началась наша дружба. Если это было от безысходности (быть русским поэтом в Эстонии – не конфетка, как сказал мне по телефону поэт В.С., передавая соболезнования родным С.А.), то я отчасти за это (судьбе) благодарна: будь он благополучен, зачем ему были бы все мы? Будь у него возможность чаще общаться с московскими и питерскими друзьями? Юнной Мориц, Виктором Кривулиным, Светланой Кековой («а она моя тезка, Светка – Светлана Андреевна!»), да много кем, имена в разговоре так и сыпались?
Для него было, вероятно, очень важно оказываться иногда в окружении людей более молодых, и он стал общаться со мной и Элкой, новоиспеченными выпускницами филфака. Потом с музыкантами. Потом... Словом, С.А. стал полноправным членом нашей богемной компании.
Однако и для меня жизнь в Таллинне была отчасти сужденной, а отчасти вынужденной, и слишком часто какой-то душной. И все же: присутствие С.А. в городе оправдывало жизнь здесь на сто процентов. Друзья уехали за лучшей жизнью, я оставалась в худшей, иногда вовсе без перемен и событий, но вот С.А., он всегда был событием, и я иногда даже жалела уехавших друзей, поскольку он один с моей точки зрения всей Америки стоил.
Наша компания была для С.А. не единственной: друзей и знакомых он имел множество, из самых разных кругов, самого разного звания. Возраст и пол собеседника не имели особенного значения. Он мог найти общий язык с ученым из Питера или Тарту, с финским поэтом, с барменшей, банщицей или продавщицей в книжном магазине, с соседкой по дачному участку (с этой славной женщиной, Полиной, мы с Ритой потом встретились… Она взволнованно расспрашивала нас о последних днях С.А., сказала, что читала почти все его стихи, и назвала его «настоящим народным поэтом»).
В начале 2000-х душой нашей компании были Рита Соловьева и театр песни «Перекресток». С.А. был на концертах «Перекрестка» желанным гостем. Он выступал со стихами, сочинял бардам веселые и трогательные посвящения, с удовольствием участвовал в поэтических конкурсах (и не раз выигрывал), бегал на репетиции к музыкантам и отмечал с ними успех. Сборник «Эстонский альбом...» готовился на наших глазах (а многие стихи при нас и писались). В честь книги «Свет в декабре» назван ежегодный фестиваль «Перекрестка».
Последний наш совместный выход в свет – устроенный Ритой концерт «бард-джаз-блюз-панк-рока». С.А. был в костюме и с новой камерой, и фотографировал всех подряд, помню, Лена Сабинина смеялась, что у него все не помещались в кадр то она, то контрабасист, то пианист (огромный Женя Гимер).
О дружбе С.А. с музыкантом Женей Гимером хочется сказать особо. Это был последний частный случай повторявшегося годами явления: почти все гастролеры, приглашенные «Перекрестком», попадая в нашу компанию, очаровывались С.А., который в свои «общительные» периоды был абсолютно экстравертен, что, по-моему, даже странно для поэта. Он умел замечать людей, восхищаться – и заражать этим восторгом всех вокруг.
Женю Гимера ввела в нашу тусовку, конечно же, Рита. Такого музыканта на концертах «Перекрестка» давно не было, и С.А. немедленно и по достоинству это оценил.
Двухметровый гигант, жгучий брюнет с изящно закрученными усиками (не то Остап Бендер, не то Сальвадор Дали), наяривающий джаз на рояле так, что усидеть на месте было нельзя... Еще Женя играл на кларнете. А вне сцены он оказался человеком тихим, очень любезным и педантично аккуратным, слегка застенчивым… Рядом с нашим другом, и всегда маленьким, а в последние месяцы и вовсе выглядевшим как мальчик, контраст был полный, за исключением одного: и Женя, и С.А. любили щегольски одеваться. Так и будет теперь стоять перед глазами: красные концертные рубашки Жени и попавшее даже в стихи «красное кашне» С.А. Серый костюм-тройка, в котором С.А. явился на последний концерт «Перекрестка»... Новые друзья не преминули в честь приятного знакомства сфотографироваться; так и осталась эта картинка на дисплее компьютера: Женя и контрабасист Слава Могилевцев (по прозвищу, естественно, «Могила»), оба выше на полторы головы, склонились к С.А. с двух сторон, все трое сияют улыбкой до ушей...
Словом, эта дружба была взаимной, короткой (потому что С.А. вскоре лег на операцию) и страстной. Потом Женя, общаясь с Ритой по телефону и электронной почте (каторжная работа в Хельсинки не дала ему приехать на похороны), заявлял, что С.А. даже отпевать не нужно было, «он и так был святой!» (это высказывание Жени вызвало у меня улыбку...), но при этом хотел поставить свечку, невзирая на то, что не был православным.
С.А. поразительно умел и дружить, и общаться с женщинами. И понимать их – почти как подружка. Недаром сам носил «женское» имя, которое, все соглашались, очень ему шло (и против которого он никогда не протестовал). Определения «светлый» и «солнечный» были его по праву. Я как-то пыталась посвятить ему стишок (неоконченный) «Женские имена». Бетти, Дорис, Марина, Анастасия, Юнна (Мориц), Нелли, Элен, Люси, Ирина, Татьяна, Анна, Маргарита, Элла, в конце концов, Ольга (Ольга Александровна Николаева и я; еще одну Ольгу, которая назвалась подругой, я встретила на его свежей могиле) – много женских имен прошло через его жизнь, и с каждым связывали отношения...
Стишок не сложился, но идея была неплохая. Хотя, может, и не нужно было никакого стишка?
И не вздумайте слагать
без нужды стихотворенье.
Ни в пасхальный снегопад,
ни на
Вербное воскресенье...
С.А. часто говорил о поэзии как «дублировании действительности». В какой-то момент он решил, что слишком много отдал литературе в ущерб жизни. И гордо объявлял, что вот теперь-то наверстает упущенное! Написал парочку «программных» стишков и статью, высказав все эти мысли: «Не ведите дневников, это глупое занятье…» Но сам, подозреваю, вел. Наверное, для его дневников еще придет время. Подозреваю, он их надежно прятал – потому что был человеком исключительно мужественным.
«Когда ж золотые деньки подойдут к концу, /мы не сделаем жестов, которые не к лицу...» Будучи лирическим поэтом, С.А. никогда в повседневной жизни не сетовал на судьбу! Все его поведение до смертного часа было, что называется, без единого прокола: ни одной жалобы, сплошное жизнеутверждение, что осталось для меня вечным уроком. Внешне это не напоминало христианское смирение, как его принято понимать – но было по сути смирением. В стихах же моменты редкой внутренней тишины, которая не может не сопровождать принятие воли Божьей – присутствовали, особенно в последние десять лет.
Всё просто.
Нынче, видишь, сеет дождь
Всё замерло, и всё кругом притихло.
Недаром на Успенье всяк спешит
на гору, в храм. Там нынче отпеванье.
И, верно, это заповедь Её,
заступницы всех сирых, и болящих,
и скорбных разумом, что на людское зло
злом, да еще сугубым, отвечать
нельзя, нельзя!
Дождь зарядил с утра.
И в сердце дождь.
А на душе – покойно.
И другие уроки тоже имели место, хотя специально он никогда и ничему меня (думаю, и никого) не учил. Борис Тух сетовал, что С.А. не оставил переводческой школы: досадно, конечно, но закономерно. С.А. был человеком, в высшей степени ценившим свободу. Поучать, возвышаться над молодежью он не умел и не хотел, скорее стремился сам оставаться молодым. Служба случалась в его жизни редко и ненадолго (самым продолжительным было руководство отделом поэзии в журнале «Таллинн», и рубрика все годы работы С.А. была блестящей!). Какое-то время он читал лекции в частном университете Lex, не знаю, почему преподавание не продлилось: то ли историю поэзии сочли не самым важным предметом, то ли самому С.А. надоело (допускаю и это). «Ты же знаешь, Ольга, я не умею... заставлять себя», – сказал он мне однажды по поводу какого-то нежелательного чтения.
Был период, когда С.А. нежданно оказался главным редактором... газеты «Вечерний Курьер». Объявили конкурс, на который пришел чуть ли не он один. Образование подошло, и его взяли! Никогда еще газета не печатала столько стихов, как в этот год. Моя коллега Татьяна Матвеева вспоминала, что С.А. был очень добрым и мягким начальником – хотя однажды из-за его поэтической полосы вся редакция проработала до двух ночи...
Однако руководящая деятельность С.А. долго не протянулась. Конечно, кормиться нужно было, но вот в его случае предпочтение быть нищим, но свободным выражалось конкретно, не в словах (наоборот, он всегда говорил, что деньги зарабатывать надо – имея в виду, например, беготню по копеечным, но интересным репортажам), а в поступках, даже скорее итогах...
Впоследствии С.А. начал не менее замечательно, чем стихи, переводить эстонскую прозу, и это помогло ему продержаться в свободных художниках довольно долго. С какого-то момента он был объявлен профессиональным писателем и переводчиком.
При том, что С.А. имел основания претендовать на повышенное внимание к себе как поэту, мне всегда казалось, что он постоянно был увлечен кем-нибудь, только не собой: Пастернаком, Цветаевой, Бетти Альвер, Кривулиным, Юнной Мориц… Мог начать собственный творческий вечер со стихов своих друзей. Которых, в свою очередь, преследовали книги и распечатки: все должны были прочесть и восхититься Сергеем Петровым, Генрихом Сапгиром, Марией Карамзиной... А если была возможность напомнить о незаслуженно забытом поэте, С.А. обязательно это делал: лекция в клубе «Сонет» о Юхане Вийдинге, вечер памяти поэта и врача Александра Левина, статья «Сретенье Георгия Кириллова». Довольно долго он не мог понять мое (и Элкино) увлечение кумиром нашей молодости – Гребенщиковым. Наконец проникся («Я помню, Ольга, ты сказала: Гребенщиков – это серьезно!») и всех просто замучил кассетой «Навигатор», бесконечно запускаемой и прослушиваемой много раз.
...Немного сложнее мне описать, как выглядел С.А. в последние годы жизни. К счастью, он сам об этом позаботился, облегчив, как говорится, задачу мемуаристам.
Кто это, кто это, шустрый такой и такой печальный,
стен касаясь едва, в длинном пальто,
с сумкою чёрной, с камерой дигитальной,
с мыльницей и мобильником – кто он, кто?
Кто, окромя фотоаппаратуры,
ничего не имеющий за душой,
Аудио-, теле-, и прочей всякой халтуры
не признающий, такой бегучий, такой худой…
……………………………………………..
средь полновесных финнов, средь тощих бриттов
тихо, как ангел, летящий в своем пальто,
в пурпурно-желтой процессии кришнаитов
вдруг растворившийся – кто он? кто?
Харе Кришна, Харе Кришна,
Харе Рама, Харе Рама...
В процессе написания С.А. консультировался у нас (Элки, Ритки и меня) насчет «Хари-Кришны» (видно, болтаясь по городу с кришнаитами, их лозунгов так и не запомнил!), по-моему, Элка дала исчерпывающую информацию.
Мне в этом стихотворении (хотя, конечно, понравившемся и подаренном на листочке с автографом: «Дорогой подруге Ольге Т. – мой самый глубокий опус последних дней. Светлан. 28 ноя 2005 Кафе «Кристийне») почудилась в первый момент нотка нарциссизма, что я тут же С.А. простила, посетовав, что, видно, на нас он не рассчитывает, что сама не сумела написать такой стихотворный портрет. И правда: единственное мое рифмованное стихотворение по поводу его смерти получилось ритмическим эхом этого.
Наконец она наступила – последняя весна поэта.
Когда встретились после долгой разлуки этой зимы, я мысленно возблагодарила Бога: Он явно услышал… С.А. появился, живой, почти здоровый (как тогда показалось на радостях), улыбающийся, даже для него непривычно добрый и щедрый, бросивший – о чудо – курить… Рассказала ему, как всем отвечала на вопросы, где он и почему исчез: «Не спрашивайте, молитесь!» Он тогда всерьез рассердился: «Зачем всех учить, Ольга?! Считаешь нужным – сама молись!» Впрочем, быстро остыл… В тот день он принес мне три тюльпана, два фиолетовых и один розовый с бахромой (Ася сказала, что это самый красивый цветок на свете), упомянутую цепочку с сердоликом и билеты в Русский театр на новый спектакль «Доходное место». Они с Э.М. почему-то не могли пойти, пошли мы с Элкой. (Элка и Ритка тоже получили цветы, о чем, естественно, мне рассказали, я запомнила, что у кого-то из них цветок был желтый и в горшке. Уходя домой, С.А. той весной обычно уносил с собой отдельный цветок для Э.М.). Он сердился не часто и ненадолго, потому все так помнится, и я не обижалась – мне всегда становилось стыдно, поскольку его мимолетный гнев был вполне справедлив…...
В марте в Таллинн приезжала Ирина Ивановна Емельянова – дочь «последней музы Пастернака» Ольги Ивинской. Признаться, я очередной раз хотела похвастаться: у нас есть поэт не хуже Пастернака! Но С.А. снова меня несколько подвел: с выступления Ирины Ивановны в Русском театре сбежал раньше времени по причине не то плохого самочувствия, не то презентации польского номера журнала «Вышгород». Откуда тоже удрал – хотя обещал взять меня на фуршет. Но поскольку на фуршете С.А. ничего не мог есть, он подкараулил меня на улице у театра и предложил компенсировать ущерб рассольником и пирожками в кафе «Емеля» (я собралась уже обидеться, но, конечно, на С.А. сердиться долго было невозможно). Весь остаток вечера мы рассматривали книжки и читали стихи польских поэтов в «Емеле» и после в гостях у Элки. У Элки я и забыла последний подаренный мне С.А. розовый тюльпан с бахромой… Позвонила потом и на Элкины причитания, как же, мол, так, какая досада, сказала, что это все равно, кому он достанется: мне, Элке или ее маленькой дочке Полинке, к которой С.А. всегда относился с большой нежностью.
В этот последний свой выход он не мог уже ни пойти в нашу любимую шашлычную, ни накрыть нам стол из пива и «разных рыб» (как однажды сделал), ни участвовать в полной мере в посиделках и пирушках... хотя никогда особенно много не ел и не выпивал, но мясо, хорошо приготовленное, любил (в этом наши с ним вкусы сходились).
Но прогулки, разговоры и чтение стихов оставались. Ангельское общение. С.А. вообще любил на разные лады повторять это: «как дети, как ангелы», или: «не женятся, не выходят замуж, но пребывают как ангелы Божии». И было ничуть не хуже. Хотя всем нам, конечно, очень хотелось, чтобы этот «вечный пост» для С.А. кончился, и он опять мог ходить с нами в шашлычную и пить пиво. Ему больше всех.
На следующий день на просмотре фильма о Пастернаке в редакции мы сидели в соседних рядах и громко перешептывались по поводу стихотворных цитат. Боюсь, Ирина Ивановна так и не поняла, кто был этот маленький, худенький, пожилой и не очень дисциплинированный зритель.
С.А. только казался невнимательным: он очень подробно описал визит Ирины Емельяновой и значение Ольги Ивинской в жизни Бориса Пастернака в статье «Культурная миссия журнала “Таллинн”», опубликованной уже посмертно. А для моей статьи в журнал «Леди» о любви Ивинской и Пастернака приволок гору книг, увенчанную самиздатовским экземпляром стихов Юрия Живаго, перепечатанных его рукой. И прибавил к этому пару документов личного характера...
Как раз недавно С.А. показывал мне письмо Лотмана, написанное, когда он был студентом (его студентом) – о том, как он, С., талантлив и как много и тяжело ему придется работать, чтобы этот талант осуществить. Сумел и похвалить, и загрузить на всю оставшуюся жизнь...
* * *
Наконец наступил и этот день – 24 мая. Тоже, как оказалось, воспетый в стихотворении – «С 20 по 24 мая всегда».
Как люблю я таинственный, краткий
Этот миг посредине весны,
Когда смотрят деревья украдкой
И хотят одного – тишины…
Мы встретились в час дня в соборе Александра Невского, в котором не раз бывали вместе, и С.А. всегда ставил свечку к своей любимой иконе Богоматери «Всем Скорбящим Радость». Теперь я поставила к ней цветы – темно-красные тюльпаны.
Свечку поставил в храме пустом.
Нагим одеянье, больным исцеленье.
Праздник ли, будни – я об одном:
об избавлении от наважденья
духом упавших, скорбных умом.
Странным образом мне до сих пор кажется, что это действительно был день нашей последней встречи. Потому хочется вспомнить по возможности всех, кто в ней участвовал.
Несмотря на визит японского императора, на руках гроб нести не пришлось, транспорт ходил нормально, и все наши были на месте. Заплаканная Люси (Л.Еланская, преданный друг) с мужем Борисом. Много друзей С.А. старшего поколения, тех, которых я помню в лицо, но не знаю лично, и тех, кого я знаю с детства. Несколько переживших С.А. старушек (он любил общаться не только с женщинами, которые моложе, но и со старушками, начиная с Бетти Альвер – «госпожи Бетти»). Поэтесса Марина Тервонен, с которой С.А. часто танцевал вальс на своих вечерах, потому что удобно, Марина ростом даже меньше меня. Букинист и издатель Денис («Поль») Поляков с женой Олей Бурмакиной. Элка с Олегом, которым С.А. так и не позвонил, перепоручив это мне, и Рита и Аля Соловьевы. Еще одна Аля – из подружек, бывший диктор радио и моя бывшая одноклассница, с пышными кудрями, в невероятно нарядном и элегантном трауре. Мое поколение: Рома Каллас, Юлька Блинова, Маша Ратинер, Олеся Зиненко. Валерий Петров, руководитель хора православной музыки, тоже намеченный мною в «мистеры Обаяние»... Художник Леонид Соколов. Поэт и радиожурналист Андрей Танцырев, автор замечательной передачи «Купе» с участием С.А. Юрий Вартанян – «армянское радио» (все то же Радио-4 и армянское общество; в соболезновании они назвали С.А. знатоком и ценителем армянской поэзии и культуры, и мы даже улыбнулись… Всё-то он знал!). Еще Радио 4: Николай Хрусталев, Виктор Ланберг. Как С.А. обожал радио, описать трудно! Была передача Ars longo, которую он вел какое-то время – у него тогда был очень красивый голос… Естественно, в передаче постоянно звучали стихи. Однажды он поздравил меня с днем рождения, прочитав в эфире стихотворение Пастернака «Август»: «Шестое августа по-старому, Преображение Господне». Я эти стихи знала и с датой сопоставила еще до того, но никому не рассказывала, только С.А. мог угадать, конечно. Моя мама наплела что-то папе, от которого все скрывают, и все-таки пришла, невзирая на визит канадских родственников... Все (почти) корректоры из всех газет! Уверена, что «почти» – только потому, что должен же кто-то еще выпускать газеты… С.А.частенько болтался по редакциям в качестве «независимого журналиста» (один раз в газете я прочла такой текст: Светлан Семененко, поэт, представившийся независимым журналистом...), дружил с корректорами – и мешал им работать! Мне больше всех, это точно… Гуля (поэт Георгий Кириллов) – он в соборе каждый день. Мой коллега Борис Бурачинский, библиограф Национальной библиотеки, всегда очень уважавший и ценивший С.А. Вот, если кого-то забыла, пусть простят.
Пауль-Ээрик Руммо был одним из немногих, кто произнес речь над могилой; вероятно, он не знал, что С.А. просил обойтись без речей. Наверное, это справедливо: вместе с уже покойными Бетти Альвер и Юханом Вийдингом он – один из трех поэтов, которых С.А. признавал для себя самыми близкими. На мой взгляд, многие переводы С.А. воспринимаются совершенно так же, как его собственные стихи: настолько они его по стилю, тематике и восприятию мира. И настолько С.А. любил этих поэтов. Стихи Руммо – из их числа. Самое главное для меня – «Утешение»:
Знаю хотя бы я то, что наше – у нас под руками.
Дней нам добавят ещё; закат щедрей, чем восход.
Многое мимо пройдёт – ночи останутся с нами,
их чёрно-белая суть верней до сознанья дойдёт.
Шансов без счёта у нас. Вяжущий запах дурмана
то проясняет сознанье, то, охраняя, слепит.
В сон ухожу без боязни; знаю: саднящую рану
прахом затянет земля, травкой сухой исцелит.
Знаю хоть то я, что сосен этих круглоголовых
кегельный строй никому нынче еще не разбить,
то, что неясные абрисы листьев опавших кленовых
хочу не хочу – долго ещё буду на коже носить.
Из эстонских литераторов были еще писательница Майму Берг, поэт Аарне Рубен, писатель Тоомас Раудам и литератор и историк Артур Ласт.
Речи произносили только батюшки: в храме отец Виктор (он даже стихи принялся читать, духовные и очень смешные, думаю, С.А. немало повеселился бы), а на кладбище появился наш отец Александр и между положенными молитвами произнес совсем уж длинную речь, которая не всем понравилась, заявили, что она «без души», тем не менее он сказал, что С.А. был воплощением интеграции и назвал его даже «гениальным человеком, не побоюсь этого слова». После погребения вышел Никита, поблагодарил всех и изложил известное нам завещание (насчет речей и унылого Шопена). Добавив для утешения: «Покойный был веселым человеком! На поминках поэтов принято читать стихи...»
И кончилось все чтением стихов в зале с черным потолком в Союзе писателей.
(Стол поставили на том самом месте, где когда-то С.А. и я ставили сценку «Похищение Европы». С.А. лежал на полу, приставив к голове бокалы из-под шампанского – они изображали рога – а я пыталась создать впечатление, будто сижу у него на спине. Это было трудно, поскольку на вечер любимого друга и поэта я принарядилась: короткая юбка и каблуки… От этого вышло не очень похоже на Европу, но еще смешнее. Осталась фотография, запечатлевшая это безобразие...)
Э.М. сама попросила нас почитать. Никита читал одно, забытое мною:
Там, где Рак и Козерог
мчат за Девой следом,
может, день, а может, срок
чей кому и ведом.
Или там, где птица Рок
на гнездо садится,
хорошо, что наперёд
знает, что случится…
Гуля, естественно, прочел свои, уверив, что они связаны с покойным. Я прочитала «С 20 по 24 мая всегда», «Дрезину жизни», которая тоже при нас писалась, после наших рассказов про болезнь Володи Кармазина*** и электрошок:
Что уж там сердиться на судьбу,
реквием послушаем в гробу.
Кровь застынет – грелкой отогреем,
сердце станет – есть электрошок,
на худой конец в углу гантели,
только б не зависнуть на пределе,
чтоб и ангел разбудить не смог…
Напрасно я это прочитала. Очень уж я это люблю. Не подумала, что это меня хорошие стихи всегда утешают, а каково было слушать родным (кстати, в первый раз вижу, чтобы в газетах выражали соболезнование и друзьям – т.е. нам – спасибо тем, кто это сделал… А чета правозащитников Семеновых выразила соболезнование даже читателям!)? Они, впрочем, тоже закаленные… жизнью с поэтом…
И в конце концов все разошлись, и, «качаясь меж да и нет»****, остались мы, три подружки. «То ль ты Элка, то ли Ольга…» – было когда-то такое смешное посвящение. И дальше соответственно: «то ль ты Ольга, то ль ты Ритка», и т.д.
(Потом появилось уже вполне серьезное стихотворение «Что-то сегодня сильно качает…», выросшее из этого «развлекательного» стишка про Ольгу, Элку и Ритку, из которого наш приятель, музыкант из Риги Сергей Буданов, сделал и песенку…)
Подошли к портрету и немного все же поплакали…
Все-таки в этот день – даже нельзя сказать печальный, но странный и невероятный – ангел-хранитель не оставлял нас одних: Поль вместе с Верой (Верой Парамоновой, поэтессой из Причудья, с которой мы познакомились на поминках и подружились с того дня) ждал нас на улице и провел с нами потом весь вечер.
Еще друзья очень согрели меня тем, что единогласно выдвинули выступить на радио и сказать пару слов про С.А. (нам позвонили по дороге). Я сказала, что он оставил русскому читателю огромную часть эстонской поэзии, что он поэт масштаба Северянина и Самойлова, что как ни горько нам было с ним прощаться, но мы счастливы, что рядом с ним жили, и он дарил нам свою дружбу. Не сообразила добавить: он был веселым человеком и при этом очень стойким и мужественным, он относился к себе несерьезно (это выражение нашей Элки) и общался со всеми на равных, и любил поэзию неизмеримо больше, чем себя в ней. С.А., наверное, обругал бы меня за высокопарность. «Дура ты, Ольга!» – сказал бы. Такое, напомнили мне подружки, случалось часто.
* * *
В одну из предпоследних встреч – 26 апреля, в удивительно теплый день (словно май заглянул в гости, зная, что поэт до тепла не доживет), возвращаясь с прогулки с Хоссиком, я пыталась читать ему его стихи. «Школа, служба, издательство, телефон, а черемухи сыплют цвет с четырех сторон…» Они у меня всегда ассоциировались с этими местами: «канавой», улицей Гонсиори, сквером у Дома радио. Черемухи уже собирались цвести. Дальнейший текст, мне показалось, оба забыли.
Потом он отвел пса домой, и мы засели в кафе возле Никитиного дома. Смотрели по телевизору начало «боевых действий», ели макароны без соуса и без приправ (других было нельзя, и С.А. меня активно ими угощал), обсуждали, иногда привлекая барменшу, которая давно его знала.
А еще я принесла свой неоконченный текст, с одной только дыркой, в надежде, что С.А. поможет ее заткнуть и придумать строчку. Через пятнадцать минут дырок было уже пять. Сначала: «Да, Ольга! Как ты стала хорошо писать!», потом: «Нет, Ольга! И на закате я прошепчу – так в двадцать первом веке написать нельзя, это будет… Мирра Лохвицкая!» – слово за слово, от моего стишка осталось всего три приличных кусочка без всякой надежды слепить из этих кусочков что-нибудь удобоваримое. На том и расстались, и он ушел, унося текст на листочке, с обещанием что-то из него сделать, во что я нимало не верила.
На другой день стихотворение было прислано по электронной почте, хотя казалось уже больше его, чем моим.
Ольга, вот к чему я пришел после нашей встречи.
***
Все люстры в доме повисли криво,
и окна с марта стоят в лесах.
И смерть не ужас, и хворь не диво,
а быть любимой и быть счастливой –
как узреть ангела в небесах.
И только верба стоит в кувшине,
таком прозрачном, так зелена
и так прекрасна – как на картине:
кругом разруха, а здесь весна!
Еще неделя – покрасим яйца,
кулич поставим,
зажжем свечу,
постелем скатерть краснее солнца,
я стану рядом и прошепчу:
– Спасибо, Боже, за всё, что было,
огонь сошел,
и Христос воскрес.
А что любила –
ну что ж, любила,
других не жду я уже чудес.
Я в храм приду…
Ты литургию
под самым куполом будешь петь.
Я песни все для одной забуду,
почти не в силах ее терпеть.
Здесь так прохладно и так красиво,
и так ты близок и так далёк,
и в церкви люстра висит не криво,
любовь – как тлеющий уголёк.
Письмо было прислано 27 апреля 2007 года. Вслед за ним пришло еще одно, оказавшееся самым последним.
«Ольга, тут явно просится эпиграф:
Ибо в воскресении не женятся и не выходят замуж,
а пребывают как ангелы Божии на небесах».
Таллинн, октябрь 2008
Редакция: март 2009 г.
* В сокращенном варианте эссе впервые опубликовано в журнале «Таллинн» №3-4/2008
** Рита Соловьева – музыкант, автор песен на стихи таллиннских поэтов, руководитель театра песни «Перекресток» (вместе с матерью Александрой Соловьевой).
*** Владимир Кармазин (25.01.1961-28.10.2007) – звукорежиссер Радио 4, талантливый музыкант, композитор, автор передачи «Кафе „Фламинго”».
**** Цитата из стихотворного «автопортрета» С.А.: «где все давно разошлись, и один Станишевский /у стенки стоит, качаясь меж да и нет...» |
|
|
 |
