|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года
1/2009 (53) (16.03.2009, Эстония)
ЛЕОНИД ДРОЗДОВ
Автор о себе: Родился в 1985г. в Таллине. Печатался в журналах «Волга», «Таллин». Учился на филологическом, экономическом, но основным учителем считает русскую литературу и наложившийся на неё опыт западной жизни. Работает в сфере торговли, отдыхает в сфере искусства.
Лондонские мозоли
(Рассказ)
Послеобеденное солнце варит городской воздух; в голове, как обычно, не возникает никакого сюжета. Я сижу на скамейке, с потным лбом и прикрываюсь мыслью о том, что жизнь тоже бессюжетна и даже не имеет заголовка.
Плещется и блещет пруд, над ним как надоедливые мухи летают, ошметки французских, итальянских и английских фраз. По-коровьи, на траве лежат люди. Некоторые (впрямь по-коровьи) еще дожевывают свой обед. Иные, едва высвободив себя из синих клетчатых воротничков, смотрят по сторонам или в свой «Лондонпэйпер», или что-то додумывают, а иные и доборматывают что-что вслух. Сейчас они поочередно встанут и, на траве останутся копытоообразные следы их каблуков.
Один все не встает. Он скинул межсезонные теплые ботинки, и красные струпья на пятках вступили в контраст с его желтыми волосами. Он будто общается со своими мозолями. Это бродяга, бомж, нищий, ассоциал – Эшлей. Он сидя раскачивается и ему, видимо, хочется взять слово:
– А-а белки! Если бы мне было чего дать, я бы не дал, не дал, уж точно! Гоу! Гоу! – так, с пустяков, начинает он свой монолог, обращенный будто бы ни к кому, но на самом деле, к беспощадным (можно даже сказать бессовестным) демонам совести, которые сидят внутри него и наперебой корят его за то, что он такой.
Бродяга машет рукой на скачущих вокруг его кожаной стёганой куртки декоративных крыс, которые с виду есть вылитые серые белки. Бродяга решился сберечь свою куртку до следующей зимы, но сейчас только середина лета. Ему жарко с ней таскаться и кусачая мелюзга забирается в неё то и дело.
– Чертова куртка! Черт! – Он переворачивается на другой бок. Белые по памяти, а ныне желтые волосы спадают почти до травы.
Сегодня на Оксфорд-стрит было много дегустаций, и чувство голода не добралось до Эшлей. Он бегал от него между нескольких кафе, откуда на пробу выносили различные сорта пирожных. Бегал, пока его не заметили. Все-таки странная эта Оксфорд-стрит, пульсирует так сильно, что между биениями пульса можно «заработать» себе на жизнь. А именно: на что живет этот Эшлей? Не легко осознать, но он живет за счет тротуарных осадков Оксфорд-стрит! Даже то, что ежедневно выпадает на Оксфорд-стрит, может дать жизнь. Люди приходят на Оксфорд-стрит покупать, и купюры то и дело выскальзывают на тротуар. Эшлей ходит зигзагами и сканирует тротуарные плиты. Надо просто искать… и в зависимости от удачи… £10, £20, £100! Теперь он устал, то есть кончилась обойма шагов, и здесь в парке он готовиться зарядить другую.
Для этого он старается уснуть, для этого он пытается нарисовать свой родной город: в этом огромном котле-парке он представляет северный город, который можно обойти по периметру за полтора часа и понять, что в нём все по-прежнему. Окруженный горами и продетый быстрой рекой город у Северного моря. Река глубиною по пояс, и горожане рыбачат там по вечерам, заходя в воду и от их тел образуются буруны. Река, быстро несущая чаек и листья, не имеет ничего общего с вареным лондонским парком.
В случайном порядке всплывают: облитый закатом стадион для крикета, угол из магазинчиков и церквушек, и, с разных ракурсов, главная достопримечательность города – залезший в кусты особняк, чопорно смотрящий на реку. Эдакий скринсэйвер из файлов памяти, чтобы глаза расслабились.
Эшлей бубнит что-то. Прислушиваться бессмысленно: слишком тихо. Он меняет бок, еще раз, еще... При этом он забывает свою роль бродяги, которую играет здесь, и вспоминает, что его зовут или звали Эшлей, и что его пугало прожить в том городе всю жизнь. Пугало то чувство застоя, которое родители разливали в чайные чашки каждое утро, чувство застоя, которым делились даже на вокзале. И то, что ничего никогда не случится понимаешь, когда за углом твоего коттеджа стоит школа, в которой ты учился, там чуть дальше резервная авиабаза, где ты тянул лямку службы, там, напротив ряд магазинов, где работал твой отец, а за ними пристань где ты, вероятно, доработаешь до пенсии, чтобы пенсионером окончательно осесть в своём коттедже. Как ему теперь хочется такого чувства застоя!
А ведь было что – железнодорожный путь от Северного моря к Темзе, кинематографический колледж, воодушевленная переправа на материк, как на абордаж; а потом смутно европейские столицы – радужное турне, без гроша за пазухой, зато предложения от компаний, планы светооператора, какие только возможны; и, наконец, ярким пятном Вена, зима, Она и публичный каток, щиплющий нос грог с набросанными туда осколками цитрусовых, как звезды в тот морозный чистый вечер. В тот вечер он понял, почувствовал – это зенит, это отметка, до которой он едва дотянулся кончиком пальца и выше ему уже не достать. Там, в Вене, он уяснил, что лучше для него быть не может, теперь – только хуже. И то ли он угадал правду, то ли, скорее всего, внушил её себе, но после той отметки – только вниз, постоянное спотыкание. Он будто испугался той высоты, на которой вдруг оказался, испугался того, что все может быть так хорошо, и, дрожа начал спуск. Уже по дороге вниз перед ним помахали своими национальными фетишами еще Америка, Австралия и пара других англоговорящих стран, алкоголь (который только следствие, а никак причина), выветрившиеся амбиции, без конца перекрашиваемые волосы, без особой выгоды обманутые знакомые. Один из них совершенно глупо остался в парке дожидаться пива, на которое он дал Эшлей денег. Эшлей даже и не помнит, что купил на те десять долларов.
– Где я сплю? – вдруг всполошился он.
– А, да здесь...
Сонно, глядя вокруг, он начинает собираться. Садится, проверяет, на месте ли его красные мозоли, ощупывает куртку. Наконец он встает и стоит пару секунд как пизанская башня. Ступая по траве, идет вдоль пешеходной дорожки, по профессиональной привычке опустив голову. Он идет именно вдоль, хотя ничего не мешает ему сойти с газона на мелкую гальку дорожки.
– Это как, чем больше людей ты знаешь, тем более ты одинок... – жестикулирует он пакетом из „Woolworths” – Ха, впрочем, я не знаю никаких людей, я их давно не видел и не встречался с ними. Давно в детстве, еще даже на работе были люди, я знал их имена, я думал: Это Джеймс, он мой начальник, он работает режиссером, чтобы сделать фильм, вечером он придет домой к семье, уснет, проснется и завтра снова будет Джеймсом, опять моим начальником. Теперь я не знаю никаких людей, люди для меня либо препятствия, как рекламные стенды на Оксфорд-стрит, либо что-то полезное, с бесплатной бутылкой лимонада... Эти «люди» длятся одну-десять-тридцать секунд максимум, какие это могут быть люди, с такой продолжительностью? Это фрагменты, окрики, взгляды по касательной, отдельные жесты, но никак не люди. Ну вот, день не зря прожит, в голову пришла одна мысль... Допустим, я никогда не буду жить «нормально», работать, выписывать журналы, покупать что-либо на Оксфорд-стрит… Но я ведь должен допускать, что есть действительно люди, у которых есть своя жизнь. Должен хотя бы попробовать представить, что есть люди: что вот это красношеее в костюме бухгалтера и с походным ранцем за плечом, с газетой в руке, он не просто фрагмент, не просто снимок, может, он куда-то действительно идет, он не исчезнет, промелькнув передо мной, и действительно будет читать эту газету… Но тут нетренированный мозг бродяги сбивается с одинокой мысли, и Эшлей отдаётся потоку Оксфорд-стрит.
А Вэлмэй Кук продолжает свой путь в другую сторону. В руке его бесплатная газета, которую он машинально схватил при выходе из метро. Настолько машинально, что он никогда не вспомнит, как выглядел тот человек, который протянул ему этот «Лондонпэйпер», была ли это женщина? может, мужчина? белый ли черный?
Лондонские извилины, криво разделенные на два полушария Темзой, в этот час усиленно гоняют по себе нервные импульсы, отличающиеся друг от друга покроем костюма и мобильными телефонами. Они возвращаются с работы, и потому толпы прохожих немного раздражают самих прохожих.
Сам же Вэлмэй Кук – уроженец Тоттенхэма, так же, как и Эшлей, повидавший много столиц, но по профилю службы вписавшийся в дом с высокими потолками на Вайтхолл-стрит. А красная шея – это след от Турции (всего £15,50 – гласила витрина авиабюро), его бухгалтерский костюм синеват и характерно слегка помят (не следует бухгалтеру быть идеальным), с ним его портфель с парой неприкасаемых книг и газета.
Вэлмэй Кук махает газетой в такт шагам и смотрит поверх прохожих, и зданий. Там над фронтонами бежит курсив его собственных мыслей: Надо заскочить в бар на пит-стоп, скоротать там время. Сейчас волна спадет, и минут за двадцать улицы опустеют.
Через двадцать секунд бар найден, найден столик и меню. Палец указал на «лучшее предложение ужина». В первый раз сегодня Вэлмэй Кук получил двадцать минут в личное распоряжение.
Он глотает сперва газету, так же жадно и без всяких лишних мыслей, как через десять минут будет глотать свой ужин. Бобы, рис, курица, стакан пива, бокал вина… Взгляд на пивную стойку – Ещё стакан пива? – Нет. «Напитки, охлаждены до 0ºС» - написано на стылой стойке. Взгляд вниз, в газету, в газете колонка:
***
Фельетонист
Никита Вэнс
Лондонец всегда найдет чем ответить
Я фанатичный читатель бесплатных газет. Каждый день по пути в подземку я методично собираю все газеты, чтобы ухмыльнуться тому, ради чего мои сожители-лондонцы готовы открыть рот. Впрочем недавно я заметила некоторую перемену во всеобщем тоне. Как-то я прочла в «Лондонпэйпэр» колонку, написанную женщиной, которой нет тридцати и которая «завязала» с мужчинами и решила переключиться на вибратор. Хм… Возможно, она упустила суть, или я упустила?
Я живу в северном Лондоне, у меня работа с полной занятостью. Мне скоро 30, и весь мой свободный заработок уходит на то, чтобы оставаться в хорошем настроении и не замерзнуть зимой. Так что, как вы можете себе представить, я весьма стандартная персона. Я проезжаю мимо трех деревьев на своём 64-минутном автобусном маршруте на работу; я чувствую солнце на своей коже, примерно семнадцать минут в день; и раз в неделю мне удаётся поспать восемь часов, или около того. Я курю, потому что это значит – пять минут затяжек, снаружи офиса, на солнце, без ощущения, что ты проститутка или теряешь время.
------------------------------------------------
«Я здесь, ибо я уверена, что внезапно возникающая необходимость борьбы напоминает нам о том, что мы живы».
------------------------------------------------
В моем телефоне не меньше сорока номеров парней, которым я не собираюсь звонить, и которые, несомненно, никогда не собирались звонить мне (потому что не позвонили). Я трачу по два часа на книжный шрифт и только 25 минут на разговор с родителями. Телефонная линия в основном монополизирована моими жалобами на то, что мне приходится готовить самой.
В метро больше ipod'ов, чем личностей, и водитель автобуса не откроет дверь, если я опоздаю на целых две секунды. Но на самом деле я никогда и не надеюсь, что он откроет.
Я буду только беспомощно топать ногами и истерично махать руками, выкрикивая проклятия со своим «BlackBerry» в одной руке и тушью для ресниц в другой; Я могла бы позвонить одному из тех сорока *** в моем телефоне и спросить: «почему ты не звонишь мне, ведь ты обещал?» черт, да я могла бы позвонить и в бюро погоды для своей напыщенной тирады.
Но, увы, это Лондон! Я здесь не для того, чтобы весь день шататься, присаживаться на скамеечки и с улыбочкой глазеть по сторонам. Я здесь, ибо я уверена, что внезапно возникающая необходимость борьбы напоминает нам о том, что мы живы. И потому, что здесь есть свобода делать выбор по каждому малейшему поводу; и изменять этот выбор столько раз, сколько мне этого захочется. И самое главное, потому что Лондон – это вызов, и неважно, сколько вызовов будет брошено, лондонец всегда найдет чем ответить.
Никита, 23, живет в сев. Лондоне и работает на радио.
***
На заднем плане этого фельетона Вэлмэй съедает два блюда из «лучшего предложения ужина» и несколько раз проверяет свой «BlackBerry».
Наконец, то есть через двадцать минут, Вэлмэй выходит из бара.
Вечерний ветер дает ему пощечину справа налево. С тех пор как в центре стало меньше машин, на улицах появились сквозняки, и теперь по вечерам всегда возникает одинаковое ощущение пустого пространства. В этом вакууме хочется думать и подводить день под общий знаменатель. Эту задачу берет на себя закат. Он интегрирует все события прожитого дня, объединяя все фасады одним цветом. Абсолютно не считаясь с темпом, хлопаньем дверей и людским трафиком, закат делает свое дело.
Впрочем, непосредственно закат видеть нельзя, зато на высотных домах появляются его многочисленные копии. Идя мимо этих отражений-копий Вэлмэй не вспоминает ни прочитанной им только что статьи, ни прожитого только что дня. Вэлмэй не подозревает, что в этот момент закат объединяет его с асоциалом с Оксфорд стрит, с амбициозной и одинокой радиоведущей из северного Лондона, и со многими другими неведомыми ему лондонскими судьбами.
Срезая углы и огибая рекламные стенды, Вэлмэй доходит до вокзала автобусной компании. Спускается под землю в гулкий автобусный терминал.
В терминале пусто, и только какая-то пара переговаривается, как в пустом амфитеатре. Перекошенный славянин стоит на остановке с какой-то кивающей девушкой. Треснутым голосом он рассказывает ей что-то из своей судьбы. Голос ломается на середине каждого слова, и ему будто стоит больших усилий перескочить через эту расщелину.
– А потом я поехал в А-мерику... наш-ел работу, но... тогда я был, наверное, немного другим... По-том решил вернуться, попытать счастья еще раз... теперь я работаю з-десь... нет, не знаю... а что?
– Черт! как можно говорить с женщиной таким голосом и еще на что-то надеяться? – возмущается про себя Вэлмэй – Нет, никогда я так не разговаривал ни с Фионой, ни Джулией, или разговаривал? Да нет же!.. или...
С этой мини-дилеммой он поднимается в пригородный автобус. Устроившись у окна, он снимает туфли, усердно жавшие в этот день, и в носках, по-домашнему, выезжает из центра Лондона. Выезжает мимо Трафальгара, мимо Веллингтона и мимо Оксфорд-стрит. Выезжает в то время, когда закат извиняется за все трещины дня и этого повествования. Выезжает как раз в то время, когда закат по одной красной капле ложится на перины фасадов, делая сонными русских пеликанов в Сэйнт-Джеймском парке и вызывая еле заметную улыбку плавных лондонских пенсионеров. |
|
|
 |
