|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года
1/2009 (53) (16.03.2009, Эстония)
П.И.ФИЛИМОНОВ
The Making Of
Мы так и не сняли этот фильм.
Мы не сняли его в Таллине, зимой, когда уже прошла молодость, а нормального снега всё не было. Нормальный снег оставался в детстве, но ассоциировался всегда с ненавистными уроками физкультуры, на которые надо было таскать эти безумные лыжи. Таскать их надо было за тридевять земель, потому что жил я именно на таком расстоянии от школы, и мама всегда заворачивала мне острые торчащие концы лыж в какие-то холщовые сумки, и завязывала ручки этих сумок, так, чтобы лыжи не выскальзывали из-под них, потому что в общественном транспорте висели острые запретительные плакаты, которые строго-настрого требовали перевозить лыжи в закрытом и спелёнутом виде. А поскольку руки у меня всегда росли оттуда, откуда чисто анатомически они расти не могут, то холщовые сумки у меня вечно развязывались, концы лыж выскользали и сами лыжи распадались на составляющие, вызывая бессчётные безуспешные попытки их поймать, сложить, как было, и неудачи этих попыток вызывали, в свою очередь, сильнейшую детскую фрустрацию, переходившую порой в самую обыкновенную тихую истерику. Эти уроки физкультуры я ненавидел, притом, что нельзя сказать, чтобы катался на лыжах я очень уж плохо. Не лучше всех, но никоим образом и не хуже, в этом смысле я был твёрдым середняком. Тем более обидно было таскать их и терпеть такие нечеловеческие муки, что всего катания был час в неделю, и до трассы нужно было ещё доехать – опять же на автобусе, от школы не то три, не то четыре остановки, а целый день до того надо было ходить в этих безумных лыжных ботинках и париться в многочисленных свитерах.
А потом, когда молодость прошла, нормального снега уже не было, не было больше никогда, только сырой холод и облезлые воробьи, и, когда мы иногда собирались вместе, мы никогда не говорили о том, почему всё так получается, и со снегом, и вообще, мы никогда не говорили об этом, никогда, мы хотели забыть это, хотя бы вот в этом узком кругу, хотя с каждым новым разом наши собрания казались всё ирреальнее и ирреальнее, и когда, напиваясь, мы гуляли по крышам чужих автомобилей – с подачи Арта – эдаким дурным подростковым бунтом против общества консьюмеризма (как будто этому обществу было до нас хоть какое-нибудь дело), мы и тогда не сняли этот фильм. Слава богу, нас не разу не заметали, когда мы делали это все вместе, хотя, честно сказать, было это не так уж и часто, всего раз или два за все наши ирреальные встречи, кажется, именно в тот день, то ли перед самым Новым годом, то ли сразу после него, когда, помимо танцев на крышах частных автомобилей ни о чём не подозревающих граждан, мы ещё раскокали изрядное количество посуды в каком-то Ласнямяэском кабаке – я уже и не вспомню, каком, точнее, не только теперь не вспомню, а и сразу я не знал, как он называется, потому что давно и безнадёжно утратил ориентацию в пространстве – и времени, да, и времени. И нас, кажется, хотели бить, а потом кто-то из нас, кажется, Шилов, пошёл и договорился с охранником, что бить нас не будут, если мы оплатим стоимость битой посуды, которая менялась прямо пропорционально нашему возмущению – и я заплатил, потому что я всегда плачу, не потому что я самый богатый из нас, а просто почему-то так всегда получается, и я ничуть не чувствую себя никаким там козлом отпущения, как можно было бы подумать, нет, просто так складывается.
Мы не сняли его в Риге, когда нереально больной я лежал в номере дешёвой гостиницы и слушал, как за стенками веселятся и прожигают жизнь случайные люди, с которыми я попал в эту поездку, которые ещё вчера казались не случайными, а милыми, остроумными и приятными в общении, а теперь, когда я вдруг свалился с температурой сорок, эти же самые приятные люди не давали мне спать, потому что им было весело и потому что они никак не могли поверить, что я не симулирую, что мне правда плохо, и я вовсе не хочу принимать участие в их полуночных посиделках с милыми рижанками, которые, кажется, были готовы на многое, если не на всё, а хочу только, чтобы меня максимально надолго оставили в покое.
И когда они приходили пьяные в номер и валились спать один за одним, как я завидовал им, ворочаясь на своей мокрой от пота простыне, что они могут вот так вот свалиться и уснуть без задних ног, не вспоминая всех перипетий уходящего вечера, и не надо им выбирать местечко посуше, и пытаться каким бы то ни было образом унять этот беспонтовый озноб, и не думать с ужасом о наступающем дне, в чужой, пусть и близкой стране, в которой неизвестно как и неизвестно где продаются лекарства, и продаются ли вовсе, не говоря уже о врачах. И на следующий день, всё-таки заставив себя собраться с силами, вылезти из кровати и отправиться в аптеку, вызвав на бартерные отношения не знакомого до той поры человека, о котором осталось только вот это воспоминание, что он сжалился и поехал с тобой в аптеку, в обмен на то, что ты поехал с ним в гости к какому-то его сетевому знакомому, с которым ему нужно было договориться о чём-то своём, не то о каких-то концертах, не то о других совместных мероприятиях, и переться с ним через всю Ригу на многочисленных перекладных трамваях, ориентируясь отчего-то по карте (болезненная гордость не позволяла спрашивать дорогу, точно так же, как раньше болезненная паника исключала саму возможность поехать в аптеку в одиночестве), и тогда мы тоже его не сняли.
Мы не сняли его и раньше, в Питере, когда ездили туда с тогда ещё казавшимися вменяемыми одноклассниками, и гуляли по ночным улицам и пытались залезть как минимум на один разведённый мост – удивительно, но ни в один из последующих приездов в Питер ни разу не было никакой возможности подойти так близко к этой плоскости, чтобы предоставилась возможность на неё залезать – их оцепляли – неужели оцеплять стали их только потом, после нашей поездки туда с классом? И когда в гостинице «Ладога» стоявшие там постоем лица, как станет модно говорить потом, кавказской национальности, предлагали нам, семнадцатилетним, воспользоваться снятой ими проституткой, одной на всех, мол, нам этого вполне хватит, а зато мы таким образом станем наконец мужиками, и приобщимся всех тонкостей взрослой жизни, и когда мы собирали деньги и искали по карманам стыдливо припасённые в поездку презервативы, и спрашивали друг друга заговорщическим тоном фадеевских молодогвардейцев «Ты будешь?» - и отказаться было никак нельзя, каким бы нереальным это ни казалось, и потом, когда ничего так и не произошло, не помню, по какой причине, то ли кавказцы просто пошутили над нами, то ли сама проститутка отказалась работать с молодёжью, то ли всё-таки мы сдрейфили и, не договариваясь, дружно спустили это дело на тормозах, и тогда мы тоже его не сняли.
И потом, в Лондоне, в стереотипно туманном Лондоне, где туман на самом деле можно было – и хотелось – есть ложкой, когда, как оказалось потом, я был настолько близко к смерти, насколько вообще когда-нибудь бывал за свою непродолжительную жизнь, мы тоже его не сняли. Да там и не было никаких «нас», там я один ползал по рельсам DLR, которые в девяти случаях из десяти бывают под напряжением, о чём мне постфактум поведала милая девушка из загадочной страны Словении, загадочной потому, что ничего я ровным счётом о ней не знаю, кроме набора стандартных географических факторов, типа «находится в Европе, столица – Любляна, бывшая республика Югославии», а в этот раз почему-то не были под напряжением, и перелезть удалось спокойно и без летальных последствий, а всему виной всего лишь дурацкое нетерпение, пьяная несообразительность и врождённый топографический кретинизм – и тогда тоже я его не снял. Странным образом, впрочем, одному это не было так трудно.
Мы не сняли его в Барселоне – мы так и не сняли его в Барселоне, в этом городе, который очаровал меня с первого выхода на улицу из душного метро, на улицу, где температура воздуха была, казалось, выше, чем в помещении, и сразу по выходе я уткнулся в Саграду Фамилию, и застыл, потому что ни один телевизор, ни один фильм-путешествие, ни одна фотография не даёт представления о величии этого сооружения, безумно давящего на мозг и вызывающего тысячу разных мыслей, о человеке, который придумал всё это, о себе, который всё это не придумал, о городе, о мире, о многом и многом ещё.
И когда мы ходили по узким улицам этого города, видевшим, вероятно, ещё массу каталонских грандов – если такие были – а то и мавров, если моё чувство истории мне не врёт, и приставали к населению города с дурацкими вопросами, настолько дурацкими, что мне было стыдно, и я почти не мог их задавать, тем более, что жители, а главным образом, жительницы, которые, собственно, и являлись объектом наших вымученных вопросов, не отвечали на них, или отвечали не так, как мы рассчитывали, чем изрядно обламывали все наши планы и нарушали мыслительные построения. Потом, когда наши мыслительные построения, самым неожиданным для нас образом вдруг спроецировались на реальность, мы уже сами толком не сообразили, что происходит, и как вести себя, чтобы получить от этого какие-никакие дивиденды, то уже мы сами стормозили и не воспользовались ситуацией, а точнее, мне стало вдруг лень делать то, что от меня ждали, даже и не вдруг, а было изначально, изначально было стыдно разводить этих жительниц, которые уже и не местные к тому же были, не хотелось тратить на них и на эти бессмысленные занятия своё время – или даже не так, а просто не виделось в этом смысла.
В этом всегда была проблема. В отсутствии смысла. То есть, в видимости отсутствия смысла. То есть, в том, что мне всегда казалось, что смысла нет. Очень многие действия для меня казались лишёнными смысла, пусть даже они имели его для многих, если не абсолютно всех окружающих. В результате, мои действия порой представлялись некими механическими гальваническими подёргиваниями лягушки под электрическим током, без энтузиазма, без фанатизма, без желания. Это одна из причин, по которой мы не сняли этот фильм.
Мы не сняли его и потом, пару дней спустя, в курортном городке Льорет-дель-Мар, в котором, собственно, приблизились к съёмкам как никогда ранее. Всё, казалось, способствовало, и обстановка, и присутствующие люди, и сама апокалиптичность ситуации, изрядно сдобренная кокаином и сопутствующей ему паникой. Никогда нам было не выбраться оттуда, никогда мне было не попасть на самолёт, увозящий меня в исходную точку, нам было суждено там и сгинуть, в этом Льорет-дель-Маре, навсегда, навсегда. И когда потом, всё-таки выбравшись и отпаивая друг друга тыквенным супчиком, слушали Окуджаву, проникаясь чувством дома, которого ни у одного из нас, пожалуй, так и не было никогда, потому что дом – это, прежде всего, место, в котором тебя ждут, и вот эти незатейливые песенки про Арбат, про бумажного солдата, про комсомольскую богиню и синий троллейбус давали нам иллюзорное ощущение того, что такое место всё-таки есть, что оно вполне себе представимо и возможно, даже для нас, таких, какие мы есть, таких нелепых и претенциозных в своём нежелании воспринимать самих себя адекватно тому, что мы на самом деле из себя представляем – как несостоявшихся ни в какой сфере лузеров, не способных толком ни на что, кроме бесконечного самоутверждения в тех сферах, в которых другие, нормальные люди просто не находят нужным самоутверждаться, потому что им хорошо и без этого, и они состоялись в жизни – как матери, отцы, жёны, мужья, бизнесмены и безнесвуманы – и тогда тоже мы его не сняли.
Мы так и не сняли этот фильм. И не снимем его уже никогда. |
|
|
 |
