|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года
1/2009 (53) (16.03.2009, Эстония)
НИКОЛАЙ КАРАЕВ
Till the cows come home
Я был весел вчера, а сегодня грущу,
я в несбывшихся снах лабиринты мощу,
чтоб ходить по ним год, чтоб ходить по ним век
под засевший внутри закольцованный трек,
пусть твердят мудрецы, будто выхода нет,
пусть писатели скажут, что стар мой сюжет,
пусть шаги мне теперь и даются с трудом,
я намерен идти
till the cows come home.
Я знал девушку краше моделей и нимф,
для нее этот мир был чудесен как миф,
она видела солнце сквозь тьму воронья,
но проклятая бедность и злая семья
взяли верх над мечтой - она прыгнула вниз
и за морем танцует подлунный стиптиз,
вьется в пьяном чаду вкруг шеста голышом
на зеркальном полу
till the cows come home.
У меня был товарищ по вечной игре,
мы писали с ним хокку о зле и добре,
вместе дружно рыдали над песней святой,
как могли, воевали с безликой тщетой,
он вернулся с войны, он не выпил свой чай,
он придумал себе основательный рай,
выгнал бывших друзей, полетел кувырком
и живет в том раю
till the cows come home.
Жил да был человек, заводной и живой,
он за сердце свое заплатил головой:
слишком слабые крылья, и вот она - твердь,
незаметная боль, неприметная смерть,
и, умерев от любви, той кошмарной весной
он укрылся от всех за китайской стеной,
зарастает травой, покрывается мхом,
ненавидит себя
till the cows come home.
Я смотрю в тишину за погасшим окном,
я тоскую по душам, что пали ничком,
перестали гореть, разошлись по домам,
по своим лабиринтам - и счастливы там,
я не лучше других - мне бы только успеть,
чтоб веселые песни по осени петь
и легко говорить о грядущем-былом,
говорить без конца -
till the cows come home.
Письмо неизвестному другу
Пишу тебе в пути одно ли, два ли
Недвойственных послания. Едва ли
Они дойдут: где адрес - там пробел.
Пушистый снег невероятно бел,
Но в Матрице, боюсь, случился сбой,
Поскольку мы не встретились с тобой.
Сморкаюсь тихо в носовой платок.
Автобус едет словно на восток.
Век-волкодав озорен и жесток,
И с каждым днем все безразличней холод,
И без тебя мне мал мой вечный город.
Давным-давно не расцветала роза.
Троллейбусная в спину метит проза,
И целит в глаз поэтика метро.
Скулят вагоны, но молчит нутро.
Здесь не темно, но, в общем, не светло -
Пылится втуне зеркало-стекло.
Куда вас, сударь, снова занесло?
Возможно, в пресловутом Ибараки
Вкуснее пиво и крупнее раки.
Но я, куда ни кинь, всегда гайдзин
Среди родных пенатов и годзилл.
Trop tard, mon coeur. А может быть, trop tôt.
Однажды всякий Одиссей - Никто.
Уж убегает с неба молоко,
А Млечный Путь все так же далеко.
О, сударь, жить на свете нелегко,
На виллах близ какой-нибудь Равенны
Патриции себе вскрывали вены
И с криками «К сансаре будь готов!»
Ронины не щадили животов,
Лишь ощутив прогорклость бытия.
Фигня, конечно. В каждом есть брильянт,
Чей свет не погасить и ниже дна,
Где праджняпарамита не слышна.
Ах, сударь, это, право, не цена!
Так станем же терпеть и в этом свете
Сопеть и петь в терновнике о лете;
По коням! Хей, мучачос и мучачас!
Покинем скорбный город Никогдачес,
В котором - мрак, как в угольном подвале.
Пишу в пути. Письмо дойдет едва ли.
Надеюсь на духовное родство
И наше, друг любезный, торжество.
Молю о нашей встрече Божество.
Rien et jamais
Прекратите трясти абажур
и плясать свою самбу.
Я живу. Я дышу. Я гляжу.
Я бегу во всю прыть.
Нет, не пью - даже для куражу.
Надоело искрить.
Только rien et jamais vont toujours,
говорят мне, ensemble.
Никогда. Ничего. Низачем.
Без ансамбля. Спасибо.
И на чьем бы ни плакать плече,
буду сниться и впредь -
как герой в одиозном плаще,
скрытый тенью на треть,
повелитель забытых вещей
без апломба и нимба.
Пробегите с моё по меже
за фантомной Морганой.
Проплывите с моё на барже
без руля и ветрил.
В феврале в этих землях, ma chère,
не достать ни чернил,
ни надежды. Я прячусь в душе
посреди балагана.
К Фудзияме
Ползет по листу салатному улитка на склоне блюда.
Бредет по стиху нескладному поэт, красотой влеком.
За жалкий десяток рубликов заморское чудо-юдо
исполнит вам танец с саблями и сальто с двойным винтом.
Затравленно карбонариев гоняют карабинеры.
Мещане привычно парятся. Политики споро жнут.
Мельчат нутряные мельницы алмазные зерна веры.
Летят надувные рыцари на остров Большой Капут.
Что в юности богоборчество, то в зрелости манкий бизнес.
Направо - объятья общества, налево - синдром Капгра.
Поэт, распевая песенки, бредет по нескладной жизни.
Улитка ползет и думает: «А где у вас тут гора?»
Периодическая таблица
Броженье в крытых галереях
неоплатоновских утопий,
космогонические танцы
под пряно-пурпурной луной -
все опостылело, друг мой.
Исчезли в топях философий
мои сомнительные стансы.
Завяли ямбы и хореи.
Ничто веселия не длит,
потухли наши эмпиреи.
Я в контрах с новою эпохой,
а прежней уж и след простыл.
Сад за окном все так же мил -
но мы с коллегами стареем
и говорим за рюмкой кофе
не про любовь, а про гастрит.
Периодической таблицы
закономерности суровы:
дракон, принцесса, быт, болото,
работа, замок, лишний вес.
Привет, мой верный темный лес!
В твоих тенях плутаю снова,
и в глубине, за поворотом -
все то же. Лица. Лица. Лица.
Geneva Drive
Мальтийский механизм моих земных часов
опять убыстрил ход. На плохоньком экране
сменяются, как сны на воскресенье, дни.
В очередном окне полным-полно цветов,
и я шепчу: «Провал...» - и, как в шпионской драме,
крадусь вдоль бернских стен в пылающий зенит.
Но только и зенит, увы, дыра дырой,
опухший горизонт тайфуны мглою кроют,
другие берега - и те сплошной туман,
и, может, тщетно ждет лирический герой
свет номер двадцать пять, что плавит целлюлоид
и разбивает в пыль наскучивший экран.
Мальтийский механизм моих заветных грез
стрекочет, очумев, под душный рев шарманки.
Кадрированный мир предельно постижим,
мы - тени на стене, надолго и всерьез.
Я буду бармен Рик. Ты - Ильза. Касабланка.
Пустыня. Ностальжи. Тоска. Любовь. (...Бежим?)
Река
Минуты утренней жизни
окрашены песнями бьющего в самую точку тока.
Внезапно я вижу, что ты
стоишь на том берегу гудронового потока.
Между нами плывут
алмазные черепахи, грузовые слоны, ихтиандры-циклопы,
стаи стальных быков,
уносящих Хронос знает куда каждый свою Европу.
И я понимаю, что за песня
выпала мне на этой волне: «Koi-wa, watashi-no koi-wa...»
Такая вот, дети, ирония,
думаю я, дыхание затая, ощущая, как Гамлет - яд, едва-едва
(сколько же лет прошло? семь?
или восемь?), что эта река между нами - уже не та.
Ровно вчера я читал о японском
писателе, думавшем, будто мир - это жуткая пустота.
И я взбираюсь на
плывущего прямо к работе транспортного слона,
размышляя о том, что за песня
выпадет мне теперь (если уж пить, то до речного дна).
I stepped out of the St. James hotel,
не чая уже ни чая, ни взгляда; река поросла быльем,
и ритм был сладок в ушах моих,
и горько было лекарство от ностальгии в сердце моем.
Песня за песней уходила за горизонт,
секундная тишь между треками обещала штиль и покой.
Любовь моя, watashi-no koi-wa
летела над черной, стеклянной, неприкаянной, как эта жизнь, рекой.
Камень
Биографии дурацкой перевернута страница.
Чудеса мои иссякли, рукава мои пусты,
кролик мой сбежал из шляпы. И давно уже не снится
удивительная повесть - только белые листы.
Чтоб нашла коса на камень, надо стать, конечно, камнем,
сжаться, сжиться, скрасться, скрыться, смолкнуть, схлопнуться, застыть.
В мире есть один лишь способ делать свет из всякой кармы,
он простой, но очень сложный, и о нем нельзя забыть:
пусть во мне придет к покою то, что начато не мною,
пусть на мне запнется натиск бесконечности дурной,
чтоб утихла эта буря, что бушует под луною
столько лет, а то и жизней, дай мне силы, Боже мой.
Здесь красивая местность
Мир, застывший на тихой ноте.
Наверху летят в самолете.
Два степенных автомобиля
разминулись на повороте.
Поезда просвистели мимо:
тот до Питера, тот - до Рима.
Никаких тебе «или – или».
Безупречный, спокойный климат.
Мир, застывший на грани фола.
Ни движения, ни глагола.
Телебашня, труба, газоны,
стадион, супермаркет, школа.
Кто-то смотрит украдкой Брасса,
кто-то плавает в море брассом.
Прибалтийская мезозона.
На-Задворках-Ойропы-Штрассе.
Мир, застывший на полувздохе.
Никакой тебе суматохи.
По ночам на луну не воют
подворотные кабыздохи.
Не летают по небу склиссы,
и никто за стеной кулисы
не возьмет Алису с собою,
да и некуда брать Алису.
Поднимается ветер
Приветствую. Под визг небесных шин
нехитрыми китайскими значками
я размечаю потихоньку камень
не слишком легкой на подъем души.
Империя потеряна, мой друг,
и в зеркале я вижу самозванца,
которому не терпится расстаться
с зияньем прошлых дней, не то - каюк.
Ты знаешь: я устал огонь ловить
средь шумных торжищ и дурных мистерий,
мне лучше быть отшельником при вере,
чем светским чародеем без любви.
Все к лучшему - напасть, мятеж, побег,
тайфун судьбы и пламень революций;
молюсь за тех, что злятся и смеются,
который век, мой друг, который век.
Туда, где дует ветер перемен,
пойду пешком, без царства и кареты.
Храни меня и все мои секреты
на крыльях, не дрожащих по зиме.
Когда-нибудь
когда-нибудь
когда подыссякнет
череда работ и забот
и внутренних
неизбежных
незаметных
внезапных
смертей
мы
может быть
превратимся
в разумных
веселых детей
в одночасье бросив
всю усталость
отсталость
злость
великость и малость
под колеса
того паровоза
на котором
к нам едет
Бог
мы умчимся вдаль
и останемся здесь
и сделаем вдох
и на ангельских трубах
сыграем семь нот
когда-нибудь
вот
Отрывок о падающем снеге
Вовне, в прекрасном городе Болонья
близ на зиму закрытого фонтана
старик все так же учит i bambini
пути коня и мудрости ферзя.
Внутри, в стране на бело-белом фоне
метель танцует, что твоя гитана,
и просит стылых улиц паутина
забыть о том, о чем забыть нельзя.
Тот самый день: сквозь карнавал снежинок
наперекор бастующим трамваям
бежать по антарктическим сугробам
под песню про, конечно же, мечту.
Тот самый день: в гостиничной теснине
ломать замки; устроить шаривари
на лестнице; буран (не занесло бы!)
одолевать, шагая в пустоту.
Тот самый день: в глазах - святое счастье.
По краю мира объезжаем плавно
недвижные автобусы, что схожи
с останками погибших кораблей.
Отныне можно только возвращаться
и по дороге вспоминать о главном
(мечта; болонский парк; мороз по коже)
в сиянии бессмертных фонарей.
Спиной к спине
Спиной к спине, дорогая,
отстреливаться чуть легче,
и шансы немного выше,
и жить - веселей вдвойне,
особенно в самом центре
безумного злого смерча
в прицеле зверей-драконов
на вечной волне-войне.
Ты вряд ли меня услышишь
и вряд ли вот так узнаешь,
и ангелов этих трубы,
скорее всего, не в счет,
но я в этом сне летаю,
и ты в этом сне летаешь,
и небо - одно и то же,
и ветер поет еще.
Есть дружба, восторг, соседство,
молитва с единоверцем,
но только на свете белом
правдивее жизни нет,
чем чувствовать локоть локтем
и в сердце стучаться сердцем,
пока мы синхронно дышим,
мой ангел, спиной к спине.
Второе письмо неизвестному другу
Ты знаешь - плохо. В этих серых тучах,
Быть может, много ангелов летучих,
Но полусвет - все та же полутьма,
И ноет Гамлет, будто мир - тюрьма,
В которой быть или не быть - смешно,
Гертруда пьет, как водится, вино,
И в Интернете спорят сотый тред,
Кто круче, Simple Minds иль Simply Red,
И «Сплин» опять поет «Весь этот бред».
Твой ясный взор во сне почти не виден,
Устал и обессилел Мартин Иден,
Поблекло небо, схлынули цвета,
Музыка в голове - и та не та,
Давно разорено гнездо кукушки,
В прудах старинных сгинули лягушки,
Пожухлость вечнодевственных лугов
Являет гнев хтонических богов,
И даже в хокку - е-квадрат слогов.
Ты - далеко. Вокруг меня - другие.
Танцует серый ангел ностальгии
Над головой то польку, то павану;
Еще чуть-чуть - и мы уйдем в нирвану,
Друг друга не узнав в земной глуши.
Прости, мой друг, за сумерки души.
Наш паровоз летит на черный свет.
Туннелю ни конца, ни края нет.
Махнуть ли мне рукой на твой ответ?
Все без толку. Я вновь живу со страхом;
Надежды - прахом, да с таким размахом,
Что я не жду ни почты, ни чудес.
Глубок и пуст, уходит лесом лес
Ночных теней и призрачных друзей.
Болота все печальней и мерзей.
Науке сна горазд учить любой,
Но где же ты с свирелью и трубой?
Товарищ, пой! Но только будь собой.
Ты знаешь - грустно. Продолженье веры
Несет меня на адские галеры,
Меж тем и на безверье краборак
Не ловится ни этак и ни так.
Унылые окрестные мессии
Сулят блаженство при анестезии.
У ангелов - ни крыльев, ни лица.
Реальность ламца дрица гоп-ца-ца.
Алмазный век, алмазные сердца.
Un Ange Passe
Мне показалось, или
пока мы о чем-то не том говорили,
громко спорили, подсчитывали убытки,
просили признать все до единой ошибки,
требовали, умоляли и укоряли,
бросались то камнями, то якорями,
замаскированными под слова цвета хаки,
подавали знаки и отражали атаки,
шли по пятам, наступали на горло песням,
ничего не могли поделать, ну хоть ты тресни,
крутились как белки и поводили бровью,
попрекали любимых безответной любовью,
отчаивались, оттаивали, страдали,
чистили воображаемые медали,
наступали на правом, а также на левом фланге -
где-то рядом пролетел навсегда ангел?
Задержите ангела! Все на его поимку!
Только где искать пернатого невидимку?
Он подался на запад иль упорхнул на север?
Он вернется в наши края? Улетел форевер?
Разошлите письма на все стороны света:
«Не видали вы нашего ангела? Ждем ответа!»
Позвоните в полицию, в канцелярию президента,
вызывайте из отпуска секретнейшего агента,
дайте взятки кому надо, в самом-то деле!
Это ж надо - взяли и ангела просвистели.
Проворонили. Упустили. Ушел, крылатый.
Где ж мы с вами в это время были, ребята?
Ничего, приготовим лассо и айда по коням,
разберемся, вычислим, вызнаем и догоним.
И пока нас мчат вперед слоны и мустанги,
пока мы мечем кто икру, кто бисер, кто бумеранги,
протираем платочками запотевшие окуляры,
в это самое время строго перпендикулярно
касательной к каждой точке нашего жизненного маршрута,
не обращая внимания ни на годы, ни на минуты,
ни на холод, ни на жару, ни на пустыни, ни на болота,
трубя в шальную трубу по не видимым миру нотам,
никому не застя глаза, никого не разя громом,
по дорожкам CD и затертым магнитоальбомам,
по проводам, по волнам, по пристаням и перронам,
по зачарованным грезам, по улыбкам влюбленным,
по экрану, по словарю, по страницам манги
рядом с нами летит наш навсегда ангел. | | |
|
|
 |
