ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Выходит в последний день месяца


10/2008 (47) (31.10.2008, Тарту)



ФИНСКИЙ СЛЕД ИОСИФА БРОДСКОГО

Публикация: Юкка Маллинен
Вступительное слово: Игорь Котюх

В августе 2006 года автор книг об Иосифе Бродском Валентина Полухина сделала интервью о поэте с его финским переводчиком Юккой Маллиненом. Интервью было проведено посредством электронной почты для какой-то книги. С тех пор прошло более двух лет, но текст так и не был опубликован. Для этого могут быть свои причины.
Одна из них может заключаться в том, что высказывания Ю.Маллинена о Бродском не дополняют существенно имеющихся сведений о поэте. Другая причина может крыться в том, что Ю.Маллинен отвечал на вопросы по-русски, но латиницей - что было не очень удобно для дальнейшей расшифровки текста.
25 октября 2008 года во время книжной ярмарки в Хельсинки Юкка Маллинен поведал мне в частной беседе, что у него сохранился текст этого неопубликованного интервью и предложил опубликовать его в электронном журнале «Новые облака».
Ознакомившись с рукописью, я принял решение о публикации интервью Юкки Маллинена в названном издании. Этот текст сосредоточен вокруг двух визитов Бродского в Финляндию: в сентябре 1988 года и в августе 1995 года.
Хотя о выступлениях Иосифа Бродского в Финляндии написано несколько очерков (например, эссе Михаила Берга «Другой Бродский») данный текст имеет свои достоинства. Прежде всего, он любопытен тем, что раскрывает рецепцию творчества Иосифа Бродского в Финляндии, показывает отличие в восприятии личности и творчества поэта среди финских и русских почитателей Бродского, а также являет русскому читателю фигуру самого переводчика - неутомимого исследователя и пропагандиста русской литературы Юкки Маллинена.
Ниже приводится полный текст интервью Юкки Маллинена об Иосифе Бродском. Для этого латиница была преобразована в привычную для русского читателя кириллицу, исправлены опечатки и сделан ряд уточнений по тексту (там, где он позволял разночтения). /Игорь Котюх/


Валентина Полухина: Скажите пару слов о себе. Помимо того, что вы переводили Бродского на финский, что бы еще вы хотели сказать российскому читателю?

Юкка Маллинен: В 1978 году я окончил МГУ. В Москве познакомился с молодыми поэтами, «метареалистами», и этот круг знакомств многое определил для меня. Кстати, я издал первые в мире переводы из Алексея Парщикова, Ивана Жданова и Александра Еременко – еще в 1982 году в еврокоммунистическом журнале «Kulttuurivihkot».
В 1989 году перевел и составил антологию «Päämäärä vie meitä ympyrää» («Цель руководит нами»), в которой кроме названных авторов были опубликованы еще Ольга Седакова, Илья Кутик, Пригов, Лева Рубинштейн, Гандлевский, Кибиров, Мухаммад Салих и т.п. В 1990 и 1992 годах в моем переводе вышло два романа Владимира Сорокина, также переводил Виктора Ерофеева, Евгения Попова, Виктора Кривулина, Михаила Берга, Анну Политковскую, Григория Пасько. Сейчас работаю над переводами сборников Аркадия Драгомощенко и Сергея Завьялова.
Опубликовал небольшое количество стихов. В 1994 году в Петербурге вышел мой сборник «Новый Валаам» в переводе на русский Виктора Кривулина и в 1998 году «Балтык самалы» в Алматы – на казахском, в переводе Дагитали Стамбекули. Некоторые мои стихи есть еще на киргизском, эстонском, литовском и
белорусском языках, эссе – на шведском и английском языках.

- Когда вы впервые услышали имя Бродского? Какое первое стихотворение Бродского вы прочитали и какое впечатление оно на вас оказало?

Я узнал его имя в 1965 г., в журнале «Suomen kuvalehti» напечатали отрывки из его судебного дела. Тогда же радикальный «марсианский» автор Маркку Лахтела опубликовал коллажный роман «Jumala pullossa» («Бог в бутылке»), куда включил куски этих материалов.
К сожалению, это публикация не нашла продолжения. Бродского больше не поминали, не было никаких переводов до 1987 года. Мои первые переводы поэзии и прозы И.А. вышли только после нобелевки, осенью 1987 года. Почему так? Не было интереса, контактов с другой культурой, специалистов; финская культурная жизнь была достаточно финляндизирована, в 1980-е русская литература для нас - это Евтушенко с Вознесенским, для самых крутых - Высоцкий.
Кстати, любопытный эпизод: в 1967 году в самом авторитетном литературном журнале Финляндии «Parnasso» вышла статья редактора по культуре газеты «Suomen
sosiaalidemokraatti» Лео Линдеберг об актуальной советской литературе. Там есть маленький пассаж об И.А., что он якобы повторяет поэтику Акмеизма, но пока без особенной самостоятельности. Лео Линдеберг знал хорошо русский и был другом Ильи Эренбурга. Акмеизм у нас узнали только в 1980-ые годы; вряд ли Линдеберг его знал. Видно, что через него Эренбург или кто-то другой подбросил эту информацию для финской литературной общественности, чтобы успокоить скандал по
высылке И.А.
В Москве в тусовках метареалистов-концептуалистов его тоже не упоминали. В 1985 году я купил в русском книжном магазине в Париже маленькую книжку – «Римские элегии» отдельным изданием. Это – всё; они излучали какой-то таинственный свет. Я принялся переводить их, только чтобы основательно понять эти стихи. В августе 1987 года я отдал подборку и эссе – первое об И.А. на финском – в тот же журнал «Kulttuurivihkot». Одновременно с этим, на мое удивление, пришло известие о нобелевке И.А.

– Было ли какое-то конкретное из стихотворений Бродского, которое подсказало Вам, что вы имеете дело с большим поэтом?

В эту первую подборку входили три последних «Римских элегии», «Осенний крик ястреба», «Похороны Бобо», «Письма римскому другу». Согласитесь - этого вполне достаточно!
Я как друг и «соратник» метареалистов смотрю на «прогрессивность» И.А. по-другому чем настоящие фанаты-бродскисты, но не в этом дело: я просто как-то нашел себя в его пессимизме, безжалостной самоиронии и крутой cентиментальности, сопротивлении «глухонемой вселенной» - он произнес обо мне вслух какие-то вещи, которых никто из авторов еще не говорил.
Кстати, главный редактор «Kulttuurivihkot», старый левак Ансси Синнемэки,
тоже сразу обалдел от И.А., когда увидел подборку летом 1987 года и возмущался, мол, «проклятые совки скрывали от меня великого поэта».

- Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Бродским?

До 1988 года никаких контактов не было. И.А. приехал в Финляндию первый раз в
сентябре 1988 года и только тогда издательство «Тамми», опубликовавшее его прозу, связалось со мной – мы выступали вместе в «Академкниге» Хельсинки – И.А., Бенгт Янгфельдт и я. Потом гуляли по городу.
И.А. был очень нервным. Устал от нобелевского года и от всех журналистов. Но не только: в 1995 году он рассказывал мне в Хельсинки, что в 1988 году он сел в самолет из Гетеборга в Хельсинки. «В самолете было тускло, почти никого не было, я занервничал - куда лечу, может, Советы захватят меня, потащат в тюрягу. Потом издатель ввел меня в шикарную гостиницу «Kalastajatorppa» за городом – там тоже было пусто, телефон в номере не работал. Я начал психовать».
Когда он увидел город в дневном свете, то еще больше занервничал. Он думал, что летит в какой-нибудь скандинавский Стокгольм, а оказался во втором Питере. Дело в том, что в Хельсинки и Петербурге ампир и модерн одно и то же, построили их одни и те же архитекторы. Андреи Битов говорит: «Я всегда с удовольствием бываю в Гельсингфорсе, и там я просто брожу по улицам и живо представляю, как выглядел бы мой Петербург, если не было бы этих семидесяти лет». У И.А. то же
ощущение – и у него выплыло на поверхность все те питерские страхи и обиды, к которым он уже научился за 16 лет спокойнее относиться. Он был очень напряженным тогда.
На пресс-конференции его спросили о новой русской поэзии. Он хвалил молодую русскую поэзию, но без конкретики. Я дал потом ему стихи Парщикова, Жданова, Ерёменко, Кутика, Пригова и т.п. Пригов был единственным, кого он знал хотя бы по фамилии. Он сразу прочитал в гостинице, отметил особенно парщиковскую поэму «Я жил на поле Полтавской битвы» - «Крепко, только длинновато, но так это было и у нас когда были молодыми».
Из Хельсинки И.А. полетел в Копенгаген, и там хвалил вышеупомянутых поэтов
поименно...
Кстати, в Москве я все это рассказал - Алеша Парщиков, естественно, плавал в розовых облаках, а остальные поэты обиделись на меня: «Проклятый Юкка пристроил Алешу, а мог ведь пристроить гениального меня...»

– Когда вы поняли, ведете «Разговор с небожителем»?

Я наблюдал за ним в 1988 и особенно в 1995 году; для меня было загадкой, что управляет его поступками и мыслями. Окончательно я оценил масштаб его личности только по этим многочисленным книгам интервью с Бродским и о Бродском.

– Я присутсвовала на выступлении Бродского и Шеймаса Хина в Хельсинке на
открытом воздухе перед аудиторий в 3000 человек 24 августа 1995 года, когда вы читали свои переводы Бродского. Какое у Бродского было настроение и впечатление от этого вечера?


Он нервничал - огромная темная палатка, он не видел людей и их реакции, люди сидят и пьют пиво, шум. Он немного растерялся и превратил это в нервозность. По-моему, достаточно точно все это описал и разобрал Михаил Берг в статье «Другой Бродский» (сб. «Веревочная лестница» СПб. Алетейя, 2005). Мои переводы читали два актера - проблемы. Думаю, Шимус Хини это все тогда принял более
профессионально - конечно, 3000 человек пришли на иностранного поэта, надо стараться, брать себя в руки...
Все было совсем по-другому через дней в Тампере, опять с Шимусом. Зал гостиницы «Tammer» на 150 человек - было 200. Я видел всех людей, их реакции, наблюдал как переводы работают, я сам читал - он успокоился. Стал очень добрым, ответил на массу вопросов, стал по-отцовски пояснять, кого читать из современных поэтов...
Было очень мило смотреть на И.А. и Шимуса: они подбрасывали друг другу вопросы, реплики - финской публике было очень поучительно видеть насколько это была глубокая и открытая связь, как поэтическое и человеческое работает между ирландским и питерским великанами.

– Он забыл строчку из одного стихотворения, по этому поводу Витя Кривулин возмущался: «Как он мог забыть свое стихотворение!»

Витя тут очень романтизирует - скрытая агрессия? Для западных людей его реакция - большая экзотика. Американские поэты спросили Ивана Жданова в 1990 году в Сан-Франциско, как он может помнить наизусть все свои стихи, а он объяснил, что это Бог диктует ему все. А что, когда Вы забываете, спрашивают. Иван: «Это просто короткое замыкание» (...)

– Накануне вечера 23 августа – в 2.00 часа дня состоялась пресс-конференция Бродского в Хельсинки; по вашему и моему приглашению, а главное по настоянию Вити Кривулина, Бродский пришел на ужин к Наташе Башмаковой в 11.00 вечера и оставался до 1.30 ночи. Был в очень хорошем настроении, много говорил, но руссские, кроме В. Кривулина, (Михаил Берг, Михаил Эпштейн, Вячеслав Курицын, Николай Богомолов) нарочито его игнорировали. Вам известна причина такого, мягко говоря, прохладного отношения русских интеллигентов к Бродскому?

Питерцы потом мне сказали что они никогда не видели Витю таким «стоящим на задних лапах и виляющим хвостом» перед И.А. Но это не помогало – И.А. не забыл Антона Каломирова.
Другие - стеснялись, боялись... Но, например, Миша Берг имел с И.А. достойный разговор.
Я знаю, что среди русских писателей имеет место быть некоторая антипатия к И.А. У них же принцип «надо делить». А И.А. - уже давно человек совсем других жизненных идеалов, он уже выдавил из себя совок «капельку за капелькой».

– В письме вы упомянули о «легендарной» шутке Бродского в ответе Ольге
Кушлиной. Поделитесь, пожалуйста, с читателем?


И.А., Витя Кривулин и Миша Берг завели у костра разговор о будущем России - есть он чем поговорить… Ольга Кушлина произнесла в этой связи известную русскую поговорку: «Встретились три жида и сразу стали обустраивать Россию». На что И.А. парировал: «Да, правильно - это первый раз после 1972 года, когда меня называют жидом».
Не думаю, что И.А. обиделся - он был рад, хорошо «отрезал». Скорее это не чистый экспромт - слишком удачно; он моментально вылепил из какого-то полуфабриката.

– 25 августа вы вместе с Бродским и Шемасом Хини отправились на поезде в
Тампере. Вы помните какие-то интересные разговоры в течение этого двухчасового пути?


Я ждал поезда с И.А. в вокзальном ресторане Хельсинки и спросил, знает ли он «Разговоры беженцев» Брехта и упомянул, что разговоры происходят как раз в вокзальном ресторане Хельсинки - спросил очень осторожно, из политических соображений. К моему удивлению он не пришел в ярость, а объяснил, что Брехт - хороший писатель, а «Разговоры беженцев» - одно из лучших его произведений. Атас! Я понял, что И.А. безразлично, что Брехт - коммунист, по сравнению с тем, что он коллега - писатель-эмигрант, которому пришлось убежать от антисемитов в Америку - менять империю. Брехт конечно при смене империи перестарался - но то, что можно простить Цветаевой и Одену, можно принять и у Брехта? Брехт провел в Финляндии один год, ожидая американскую визу - это было интересно И.А.
Паул Киган прав, у И.А. есть много общего с «Разговорами беженцев» и лучшими лирическими стихами Брехта: цинизм, брутальность, макабр, черный пессимизм, студеная ирониа-самоирония - и под этим спрятана боль за человека, то есть за себя...
Мы сидели втроем в отдельном кабинете. Шемас и И.А. оживленно разговаривали, я сидел в углу будто что-то читая, чтобы не мешать - и подслушивал. В частности И.А. сказал Шемасу: «Also in the poetry Im a calvinist».

– Бывал ли он с Вами откровенным, говорил ли вы с ним о жизни вообще, о
конкретных людях?


У нас возникло определенное взаимопонимание, потому что я не приставал ни с «проектами», ни с «великой дружбой». После нобелевки по литературе человек не может не стать подозрительным к людям. А я знал, про кого нельзя упоминать, про что не спрашивать - оставил его в покое. Он был этому рад - этот чухонец хоть этикетом владеет. Кроме того, я же не был человеком от какой-нибудь кафедры, академии, богатого издателя или литературного генерала, а a street wise: от Алеши Парщикова да Ильи Кутика...
Говорили о людях, у меня есть какие-то записки, но их можно опубликовать только через 50 лет.
Кстати, единственный из старых друзей-поэтов, про которого он отозвался безоговорочно положительно, был Владимир Уфлянд. Даже велел мне пригласить «Уфляндию» на какую-нибудь писательскую тусовку в Финляндию, чего я, грешный, еще не успел выполнить - лежит на совести.
Предпоследний в 1995 году день пребывания в Финляндии он заговорил о Боге – «У меня осложненные отношения с Создателем». Я не ответил на провокацию, струсил -
боялся признатьтся, что я атеист, успехи западной демократии (если они есть) считаю достижением античных философов, Возрождения, Просвещения, всех либертенов, радикалов и вольнодумцев, а не верующих... А зря, надо было поговорить о буддизме, о пустоте (это понятие у него часто фигурирует).
Важнее мне было другое - музыка. Я большой джазмен - в каком-то интервью он говорил, что для отдыха слушает джаз. Я спросил, что он думает о Джоне Колтрейне. Он рассмеялся мне в лицо: «Юкка, я не люблю этих модернистов, и все что сделал Чарли Паркер и сделали после него, я считаю большой ошибкой». Понимаете, я обалдел от восторга - он все-таки не академик, а блюзмен! Есть «blues estetics», там свои человеческий и чувствительный регистр, и он глубже и шире всех академий со своими гайднами и симфониями!

– Находясь так близко от родного города, Бродский все-таки не поехал туда. Как Вы думаете, почему он отказывался посетить Россию?

Были разговоры - он сказал, что хотел бы поехать, но так, чтобы ни с кем не встретиться - только увидеть Питер и Келломяки. Но добавил: «Я боюсь, что сердце у меня не выдержит». Легко понять, что он не хотел поехать - обиды запомнились, и он понял, что дела тогда было не только в Обкоме КПСС - он уже тогда ощутил, что «все изменилось и ничто не изменилось».
В августе 1995 года он уже был менее «адреналиновым» - потом я понял, что
он прощался с Балтикой и Петербургом. Ходил по городу, иногда останавливался у какого-нибудь ни чем не примечательного подъезда - напоминало что-то из Питера?
Когда он приехал в Финляндию в 1995 году, первым делом спросил, почему финны не требуют обратно Карельский перешеек. Он говорил, что чувствует себя босоногим «финноо», потому что в детстве каждое лето бегал босоногим мальчишкой в Финляндии - на Перешейке.
Тогда он по-настоящему нашел Финляндию. Он же всегда на лето выбирался из-за сердца на север, в Швецию - не так жарко. Но Швеция ему уже надоела. Он планировал арендовать, а потом, может, купить дачу в Финляндии, на большом озере Саймаа, недалеко от российской границы и Выборга. Там виды те же, сопково-сосновые, гранитные, как у него в детстве на Перешейке.

– Вокруг Бродского создали легенду, и он сам создал свою версию легенды. И эти две версии не только не совпадают, но и противоречат одна другой: жертва системы и ностальгирующий в изгнании поэт; свободный человек и стоик, из уст которого раздается только благодарность. Какая из этих версий для Вас более убедительна?

Легенда всегда отдает фальшью; если он сам в этом участвовал, то только для каких-то практических целей. Думаю, наедине с собой ему было тяжело смотреть в глаза этой легенде… Из всего этого месива я уважаю только свободного человека и стоика.

– Эссе Иосиф чаще писал по необходимости, стихи же исключительно по внутренней потребности. Как вам представляются отношения между Бродским-эссеистом и Бродским-поэтом?

Он был конечно великим русскоязычным поэтом. Английские работы были заказами, кроме эссе «Полторы комнаты», которое он написал как стихи - для души. Хотя между мышлением в стихах и в эссе есть бóльшая близость, чем мы понимаем.
Есть две вещи, по которым он проверил у меня, читал ли я их: поэма «Горбунов и Горчаков» и эссе «Полторы комнаты». Я понял, что он намекал, где надо искать его разгадку.
Особенно интересны «Полторы комнаты», я думаю, что оно объясняет возникновение рождественских стихов. У него всегда есть и личностное ядро, как в «Дидоне и Энее» (М.Б.) и «Мраморе» (кстати, я перевел этот гениальный текст, но издателя, увы, нет). Мы все знаем возникновение этой «картины» - из репродукции картины эпохи возрождения «Поклонение Волхов» в Комарове. Но первые рождественские картины действительно вялые, безличностные. Собственную эмоцию он нашел в тексте «1 января 1965»: «Волхвы забудут адрес твой... сам / - чистосердечный дар».
Это чувство наполняет все зрелые полотна вроде «Бегство в Египет». А «Полторы комнаты» рассказывает об антисемитской кампании перед смертью Сталина. Пианино было уже продано, чтобы были деньги, когда всех евреев депортируют в Сибирь. Я думаю, что эмоциональное ядро всех рождественских стихов - это папа, мама, единственный сын, комната / пещера - Ирод гуляет кругом. Это огромный заряд эмоций с детства, страхов, семейной гармонии и покоя. Интересно, что он возвращается к этому детскому архетипу в конце жизни.





Copyright © tvz 2003-2007