ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года


3-4/2011 (61-62) (29.12.2011, Таллинн, Эстония)


Хенрик Виснапуу


Воспоминания о Сергее Есенине

По случаю первой годовщины со дня его смерти

1.

Во время одних радостных посиделок Серёжа (так называли Есенина в кругу друзей) написал мне на одном листе: «Я крупнейший русский поэт». Под этим А.Кусиков написал: «А я нет. Понимай как хочешь, Хенрик!».

Был конец лета 1921 года, Айседора Дункан только что приехала в Москву и уже успела влюбиться в Есенина, в этого высокого широкобёдрого рязанца, который носил чёрное широкое английское пальто и – в то время – цилиндр, смотревшийся довольно комично на его ржаного цвета кудрях. Через пять лет этот синеглазый поэт с лицом ребёнка, голову которого А.Дункан не уставала сравнивать с головами рафаэлевских ангелов, вскрыл на руке вены* и умер. Нет, он вступил в бессмертие. «В день его смерти началось его бессмертие», - как сказал П.Коган на выступлении в Академии Художеств по случаю смерти Есенина.

Есенин умер в возрасте Лермонтова, умер таким же бунтарём, как и автор «Демона». В свой быстрый конец он верил с такой же непоколебимостью, как и в своё поэтическое величие. Ещё до 1921 г. у него можно найти такие строки:

Все встречаю, все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть.

Продолжая процитированную выше речь, П.Коган сказал: «Смерть Есенина – это новая драма в длинном ряду поэтических мученичеств, новая жертва бессмертного конфликта. Этот конфликт возникает между личностью поэта, жаждущей полной свободы, и общественной неизбежностью, обуздывающей эту личность. Так в своё время погибли Байрон, Гейне, Блок и многие другие. Но Есенин погиб по-своему, по-особенному. Его отличал чрезвычайный индивидуализм. Не существует такого режима, которой подходил бы Есенину».

Вместе с тем, Коган защищает коммунистический режим, который обвиняли в смерти Есенина. Коган показывает, что Есенин был последним певцом уходящей деревни, который был привязан к жизни, который знал, что жизнь прекрасна, но и умел анализировать, и, будучи самым честным из поэтов, ушёл из жизни, когда увидел, что в процессе создания этой новой жизни он оказался ненужным, ушёл, как победитель, со смелым презрением, победитель, которого не поняли и не оценили, спросив у себя:

Но голос мысли сердцу говорит:
«Опомнись! Чем же ты обижен?
Ведь это только новый свет горит
Другого поколения у хижин.

Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней -
Уж не село, а вся земля им мать»

Особенность мученичества Есенина состояла в том, что он, глумливым бунтарём уходя в смерть, чётко понимал, что его песни больше не нужны его родине. Он полагал, что, вместе с общественной революцией, произойдёт и революция духа, наступит и для духа новый мир. Но его наступления он не смог дождаться. Есенин действительно был ранен изнутри. Он потерял душевное равновесие. Будучи романтиком по своему характеру, он с удовольствием бы хотел горланить победные песни революции вместе с Маяковским, но, как только он садился писать, из-под пера его выходило нечто совсем другое. Он страдал от этой неуравновешенности. А страдать он не хотел, для этого он был слишком полон жизни. Убегая от страданий, он пришёл к своей знаменитой «Исповеди хулигана». Хулиганство Есенина – это перевёрнутое с ног на голову страдание. Это была злость, которая поднялась в нём из-за того, что нужно страдать, а страдать нет никакого желания.

И всё-таки он был и останется крупнейшим русским поэтом нынешней эпохи. Он кое-что сказал русской душе. По сравнению с Есениным, Маяковский видится явлением преходящим, если только русская душа не претерпит вдруг радикальных изменений.

День смерти Есенина явился днём начала его бессмертия. Кажется, что для того, чтобы стать бессмертным поэтом, нужно к исключительным по качеству стихам добавить ещё и исключительную жизнь. Есенин перебил всех своих современников и жизнью своей, и смертью.


2.

В первый раз я встретил Есенина в июне 1921 года в Москве в кафе имажинистов на Тверской улице. Есенин мне не понравился. У него было слишком сладкое лицо и слишком сладкое обхождение. Однако как только Есенин вышел на эстраду, чтобы прочитать своего «Пугачёва», всё моментально чудесным образом изменилось. Своим динамичным выступлением и богатством голосовых средств он заставил себя слушать. Есенин был одним из тех, кто сообщил публике о том, что в кафе присутствует один эстонский поэт, и вместе с публикой потребовал, чтобы я немного почитал им. Я был вынужден уступить их настойчивости и прочитал одно стихотворение на эстонском языке. Здесь я должен отметить, что будучи в гостях в русских семьях, ни один поэт не может уйти, не прочитав хотя бы одного стихотворения. Подобного интереса я не видел никогда ранее, ни в одном обществе.

Есенин тогда жил вместе с Анатолием Мариенгофом. Их квартира была больше похожа на неприбранную корчму, чем на жилое помещение. У меня завязался тесный контакт с Кусиковым, поэтому летом мы встречались с Есениным главным образом только в их кафе. Было бы мало рассказать об отдельных моментах наших встреч в те прекрасные летние дни. Но уже тогда мне стало ясно, насколько расходятся в своих взглядах писатели Есенин, Кусиков, Шершеневич и Мариенгоф, и как много они соревновались между собой, организовав единую группу имажинистов. «Не верь Сандро (Кусикову) и Вадиму (Шершеневичу)», - часто говорил Есенин, пока другие не слышали. Так же поступали и другие. Поскольку я был чужаком, мне часто приходилось разрешать их споры как незаинтересованной стороне. Когда у Есенина начался роман с Дункан, он стал мишенью для болезненных насмешек своих друзей. Дункан жила на бывшей вилле балерины Балашовой на Пречистенке, там же находилась и её школа. Эта вилла стала местом встреч определённой части московской богемы, в которую входили писатели, композиторы, актёры, балерины, художники и советские чиновники. Поначалу Есенин держался несколько особняком, по большей части, из-за насмешек друзей. Но когда он на несколько дней пропал, Дункан не давала покоя друзьям Есенина до тех пор, пока его не нашли. «Старуха сошла с ума. Пусть не думает, что Серёжа станет её любовником», - так поначалу утверждал и клялся Есенин. Но всё-таки из всего этого получились брак, поездка в Америку, в Берлин и Париж. Одним словом, получилась смертельная поездка. Никто не верил в то, что Есенин любил Дункан. Есенину было тесно в России, Есенин жаждет покорить мир, а с помощью Дункан может получиться сделать себе имя и за пределами России, вот это считалось главной причиной. Осталось совершенно непонятным, как Есенин и Дункан разговаривали между собой. Есенин не говорил ни на одном другом языке, кроме русского, а Дункан по-русски знала всего три слова. Мне часто приходилось выступать переводчиком между ними, например, в подобных интимных беседах. Дункан: «Скажи Есенину, что я ни одного мужчину в своей жизни не любила так, как его. Теперь я знаю, что такое любовь. Это моя первая и последняя любовь». Есенин: «Ну, ведьма!» Дункан: «Есенин, поедем в деревню. Станем жить в маленьком доме. У нас будет своя корова и хозяйство. Никого не будет, мы будем только вдвоём…» Есенин: «Ну, чёртова ведьма!» И всё-таки Есенин вцепился в Дункан, чтобы завоевать более широкую территорию для своего беспокойного духа. Это произошло тогда, когда больше нельзя было получить необходимых кредитов для Дункан и её школы у советов Луначарского, и праздничные дни Дункан в Москве закончились. У меня остались прекрасные, комические, но и мрачные воспоминания о вечерах у Дункан. Есенин объявил о своём кредо хулигана, и Дункан заявила, что она тоже хулиганка. Но хулиганство Дункан было совсем иного рода. Дункан устала от западной цивилизации и культуры, атмосфера послевоенной и революционной России была для неё отдыхом. Врождённый такт никогда не покидал Дункан.

Есенин был хитёр хитростью русского крестьянина. За сладкой маской у этого русского скрывался свой собственный мир, в который не было доступа даже его самым близким друзьям. После того как однажды, разозлившись на его некорректный поступок, я в прямом смысле слова уложил его на лопатки при Дункан и всей большой компании, он вдруг стал ко мне сердечнее относиться. Тогда он признал меня, не читав ни одного моего стихотворения, самым лучшим поэтом в мире.

Среди многочисленных прекрасных летних и осенних вечеров, суть которых заключалась в переходах из одного поэтического кафе в другое – тогда Россия переживала расцвет поэзии – и дружеских посиделках у какого-нибудь поэта, с бесконечными литературными спорами и чтением стихов, особенно запомнились один вечер, ночь и раннее утро, насыщенные впечатлениями. Началось это с ужина у Дункан, в котором принимали участие и представители Американского красного креста в Москве. В районе трёх часов, когда большая часть гостей уже ушла, нам четверым, Дункан, Есенину, Кусикову и мне, пришла в голову идея поехать на Пресню к скульптору Конёнкову. Мы взяли извозчика и поехали. Поездки к Конёнкову входили в обязательную программу. Конёнков жил в отдельном одноэтажном доме, был гостеприимен – и там ничто не мешало изливать душу. Об одной такой поездке, состоявшейся в апреле 1921 г., пишет Сергей Григорьев в брошюре «Форма Конёнкова». Дункан не была лично знакома с Конёнковым, я тоже не был. Поэтому поездка к Конёнкову представляла для меня особенный интерес. Прежде всего, первая встреча двух больших художников, Дункан и Конёнкова, их беседа, переводчиками которой были по очереди мы с Кусиковым, а также осмотр ателье Конёнкова. Вторжение весёлой компании к старому скульптору прошло быстро. Гостиная Конёнкова была маленькой и узкой. Стол у окна, большая печь, кровать, разное барахло, да несколько скульптур – вот и всё. Вначале Конёнков был скуп на слова, но потом он отослал куда-то своего молодого ученика, и, когда тот вернулся с бутылкой, и мы какое-то время посидели за столом, Конёнков стал показывать свою коллекцию музыкальных инструментов. В ней были представлены все инструменты, от фортепиано до русской волынки, и Конёнков играл на них на всех. Он казался музыкантом, а никаким не скульптором. Разумеется, мы захотели услышать и волынку, и тогда Конёнков сказал: «Ну, Серёжа, приводи голос в порядок» и начал настраивать свою волынку. Сначала она не хотела его слушаться, но всё же подчинилась пальцам мастера, и зазвучала малороссийская песня «О пропавшем сыне» в сопровождении баса Конёнкова и тенора Есенина. Оба голоса звучали вдохновенно, особенно голос Есенина. И тогда я почувствовал, откуда берётся эта берущая за сердце мелодия в творчестве Есенина, которая, вопреки желанию самого автора, пробивалась сквозь его городские и революционные песни. Взялась она из деревни, прошла много вёрст по длинным русским дорогам, пришла от святых русских юродивых, это русское «возлюбил свободу»**, которым заканчивалась песня, и было сердцем Есенина. Однако эта свобода была несколько другой по сравнению с той, которую вводили комиссары. Под влиянием песни Есенин замолчал. Даже когда Кусиков станцевал свою лезгинку, а старик Конёнков протопал в медвежьем танце, они не смогли увлечь Есенина.

Так и схлынул первый запал. Конёнков снова стал скульптором. Спустя некоторое время он стал изо всех углов и из-под кровати доставать своих деревянных старичков и идолов. После этого мы пошли в ателье, где стояли готовые и полуготовые скульптуры. Особенное внимание обращали на себя Паганини и голова Пушкина. По поводу последней в литературных и художественных кругах России существует мнение, что всё пушкиноведение не настолько точно отражает настоящего Пушкина, как эта вылепленная Конёнковым голова. Скромно, художник сам даёт пояснения к своим скульптурам. «У природы, у деревьев есть душа. Я не делаю ничего другого, кроме как помогаю дереву, другу своему, освободиться от наносного и выразить свою душу. Деревья чувствуют своего друга, посмотрите, как они мне отвечают». И, улыбаясь, Конёнков показывает одну недоделанную деревянную скульптуру, на которой выросли грибы.

Утром идём пешком по Пресне в сторону Арбата.

У Есенина не было постоянной квартиры. Он ночевал тут и там. Он мог останавливаться где-нибудь подольше, когда тот из друзей, у которого он на тот момент жил, куда-нибудь уезжал или переезжал и оставлял квартиру Есенину. И всё-таки встречались мы часто. Позже у нас вошло в привычку после наших вечерних посиделок оставлять Есенина у Дункан. Тогда их женитьба казалась уже делом решённым и насмешки над Есениным сошли на нет. Никто не хотел ни нарываться на ссору, ни обидеть. Есенин очень часто заходил в гости к Кусикову, где жил я. Если там же оказывались И.Рукавишников или Григорьев, то, разумеется, начиналось весёлое времяпрепровождение со стихами, гитарой, водкой, а иногда и с большими скандалами, после которых пару дней никто не искал общества друг друга. Есенин легко срывался в драку, однако он избегал трогать тех, силу чьих кулаков он уже успел ощутить на себе.

Однажды мы встретились в полночь возле памятника Пушкину. Нас было пятеро. «Что такое эти ваши автомобили», - сказал Есенин. «Смотри, я сейчас возьму лихача, увидите тогда, как и посейчас ездит Россия». И началась поездка. Я удивлялся, что коляска выдерживает. А сама поездка закончилась дома у ямщика, где мы утром пили чай.

В последний раз, уже после моего отъезда из Москвы, я видел Есенина в Берлине. Есенин тогда уже побывал в Америке. Он убежал из Парижа от Дункан и дал в газеты интервью, в котором плохо отзывался о Дункан. Дункан на автомобиле приехала за ним в Берлин. Несмотря на то, что произошло у Кусикова, где Есенин так крепко схватил Дункан, что оставил синяки, все трое: Есенин, Дункан и Кусиков уехали на автомобиле в Париж.

Этот добрый, беспечный, беспокойный и гениальный мальчик – он не успел вырасти в мужчину – свёл счёты с жизнью. Так умер Есенин, несовершеннолетний такой витальности, с такой совестью, которые не вписывались в жестокое революционное время, поэт, человек, которого это жестокое время настолько вывело из равновесия и бросило на злодеяния, но которого всё-таки больше всех, не считая своих деревянных «старичков», ценил Конёнков.

Пусть стихотворение «Песнь о хлебе», приведённое в конце этих воспоминаний, послужит свидетельством тому, поэтом с какой совестью был Есенин. Написал он его как раз в год нашего знакомства и всегда любил читать:


ПЕСНЬ О ХЛЕБЕ

Вот она, суровая жестокость,
Где весь смысл страдания людей.
Режет серп тяжелые колосья,
Как под горло режут лебедей.
Наше поле издавна знакомо
С августовской дрожью поутру.
Перевязана в снопы солома,
Каждый сноп лежит, как желтый труп.
На телегах, как на катафалках,
Их везут в могильный склеп — овин.
Словно дьякон, на кобылу гаркнув,
Чтит возница погребальный чин.
А потом их бережно, без злости,
Головами стелют по земле
И цепами маленькие кости
Выбивают из худых телес.
Никому и в голову не встанет,
Что солома — это тоже плоть.
Людоедке-мельнице — зубами
В рот суют те кости обмолоть.
И из мелева заквашивая тесто,
Выпекают груды вкусных яств...
Вот тогда-то входит яд белесый
В жбан желудка яйца злобы класть.
Все побои ржи в припек окрасив,
Грубость жнущих сжав в духмяный сок,
Он вкушающим соломенное мясо
Отравляет жернова кишок.
И свистят по всей стране, как осень,
Шарлатан, убийца и злодей...
Оттого что режет серп колосья,
Как под горло режут лебедей.

1921



* - так в оригинале!
** - в оригинале по-русски

(прим. переводчика)


Перевёл с эстонского П.И.Филимонов


Первоисточник: журнал Looming №2-1927





Copyright © tvz 2003-2007