ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года


3-4/2011 (61-62) (30.12.2011, Таллинн, Эстония)


Андрей Хвостов (1963, Таллинн / Andrei Hvostov)


АСТМА (глава из книги «Cтрасти по Силламяэ», 2011)

Одна хорошая подруга, которая закончила медицинский факультет Тартуского Университета, а много лет спустя уехала в Америку для продолжения обучения на степень магистра, рассказала мне следующую историю. Однажды к ним в Бостон приехала делегация московских чиновников от медицины: приехала посмотреть на достижения американской медицины и познакомить тамошних врачей со своими успехами, как обычно характеризовались цели подобных визитов в советском обиходном языке.

Моя знакомая, born in the USSR, владела русским языком и понимала духовную жизнь бывших советских коллег. Разумеется, её поставили заниматься этой компанией. Те позволили себя принять, посещали клиники и всяческие учреждения, а сами всё косились на мою знакомую как-то недружелюбно. Хотя причин вроде бы не было.

Моя знакомая была действительно очень хорошим человеком: имела талант общения, была жизнерадостной, знала своё дело, отличалась широким кругозором, была умна, а крое того, ещё и красива. Москвичи должны были бы ей гордиться. Кивать друг другу одобрительно, что вот мол, гляди, какие молодые кадры воспитала и обучила наша старая система, ныне, к сожалению, разрушенная. Но нет. Ожидая чего-то подобного, мы недооцениваем подлинный размах советского шовинизма. Эта молодая женщина, которую приставили к российским чиновникам, чтобы они чувствовали себя как дома, согласно их убеждениям, вообще не должна была быть допущена учиться в Америке. Учить других, это пожалуйста, но не учиться самой.

Как этот человек, учившийся в Тарту, то есть, в Советском университете, в той же alma mater, где читал лекции выдающийся Пирогов и не менее известный Бурденко, мог так низко пасть, что поехал в Америку продолжать обучение медицине?! Чему американцы могут научить советских медиков, если общеизвестно, что советская медицина – лучшая в мире, самая передовая и самая гиппократическая! Товарищи, это же скандал! Предательство!

Сейчас, когда я об этом пишу, я относительно спококен, но тогда, когда я слушал Руту (так её звали) о её столкновении с этой стаей советских шовинистов, я почти испытал приступ слепой ярости.

Дело в том, что я астматик. Начиная с семилетнего возраста. Очевидно, это было врождённым, но проявилось как раз в то время, когда я пошёл в школу.

В Силламяэ этой болезни не существовало. То есть, её не диагностировали. И, следовательно, не лечили, поскольку, для того, чтобы чем-то заниматься, нужно прежде всего это что-то выявить, определить, дать ему название.

Собратья по несчастью одного со мной возраста могут сказать, что я что-то путаю. Эту болезнь знали, она была изучена. Если кто сомневается, пусть заглянет в первый том Эстонской Советской Энциклопедии, изданный в 1968 году. Спасибо за совет, уже заглядывал. Там и правда есть статья «бронхиальная астма», прилагаются симптомы и все дела.

Когда я начал писать ту часть своих воспоминаний, которая связана с астмой, то я считал, что болезни, которая меня мучала, в Советском Союзе официально не было. Так было до тех пор, пока один мой друг, тоже бывший астматик, не начал сильно сомневаться в этой части моих воспоминаний. Он вспомнил, что у него эту болезнь диагностировали в Эстонской ССР в 1975 году, он получил лекарство, ездил в санаторий для астматиков и был освобождён от уроков физкультуры в школе.

Почему со мной было не так?

И правда.

Единственное, что приходит мне в голову, это то, что мной занимались именно силламяэские врачи. Я не знаю, где они учились, откуда они приехали в наш город, и чего стоили их дипломы.

Им занимались врачи, учившиеся в Тартуском Университете и работавшие в «настоящей» Эстонии.

В этом и есть вся разница.

Ничего другого мне просто не пришло в голову.

Я признаю, что, по оценкам силламяэских эскулапов, со мной всё-таки было что-то не так. Вспоминается такая формулировка, как бронхит. Или «катар верхних дыхательных путей».

Катар – это воспаление слизистых оболочек.

Звучит почти как насморк. «Поставим мокроту», говорили ребята в Таллиннском техническом учиище.

Одним словом – это был пустяк, который, по мнению силламяэских врачей, должен был пройти засчёт силы воли и вытирания грубым махровым полотенцем. Плюс обязательно тренировки в бассейне. Плюс как можно больше свежего воздуха. Солнце, воздух и вода, наши лучшие друзья!

Я не отвергал тренировок и морской воды. Не зная, что со мной на самом деле было.

Эту болезнь так легко распознать! Неужели я должен думать, что, несмотря на дымящую трубу завода, на бурение в карьерах слоёв каменной породы и на воздух, полный известняковой пыли, образующейся в результате взрывных работ, тем не менее, лёгочные заболевания в Силламяэ были редким явлением?

Уже потом, задним числом, я прочитал, что в моей когда-то великой и могучей Советской родине астмой могло страдать примерно три процента населения. Что является относительно хорошим показателем, потому что на благополучном Западе этой болезнью болело примерно пять процентов жителей. К сожалению, сейчас по этому показателю Эстония догнала развитый мир.

Это может быть как-то связано с присутствующими в пище аллергенами. Нужно ли искать причину в пищевых добавках, которые у нас сейчас на упаковках обозначаются буквой Е? В Советской еде добавок было меньше. Я сомневаюсь, что это непременно означает, что еда была здоровее, но, правда, она меньше вызывала аллергию.

Ведь астма – это болезнь с аллергическим фоном.

Здесь не помогут грубое махровое полотенце, сила воли и тренировка тела. Или, если и помогут, то в той же мере, что они помогут при лечении, например, сахарного диабета, слабого зрения или плоскостопия. Попробуйте избавиться от диабета, дыша свежим воздухом.

Американцы умели эффективно подавлять эту болезнь уже тогда, когда я был маленьким.

Каким счастьем для астматика было бы родиться в Америке, я понял в своё время благодаря одному фильму, где главную роль сыграл Николас Кейдж.

Там он играет главаря преступной банды. Или, точнее, сына главаря банды, который готовится унаследовать трон своего папаши. Он делает страшные вещи для подтверждения «правомерности» своего наследования. Избивает людей до смерти, насильничает, да и почему бы ему этого не делать, если он выглядит как культурист, накачанный гормонами – такие бицепсы, что хоть подкову выпрямляй. И всё же он очень больной человек, который зависит от одной маленькой фиговинки, похожей на трубку. Иногда он засовывает её конец себе в рот и что-то глубоко вдыхает оттуда. Чтобы потом продолжить свои насильственные действия с новым размахом. Постепенно выясняется, что бандит, которого играет Кейдж, астматик. А также, конечно, аллергик: он не может есть металлической вилкой или ложкой, это сразу вызывает у него приступ аллергии. Может только пластмассовыми приборами. Так что живёт он, как мишка, главное, чтобы трубка была под рукой. Разумеется, эта «трубка» - просто ингалятор, содержащий определённое лекарство.

Если бы я знал, что где-то есть такая штука, в моём детстве я бы отдал за эту волшебную трубку все сокровища мира. Совсем все. Я бы отказался от спасения души, выбросил бы библиотечный читательский билет, поменял бы национальность, а, если надо, то и пол. В Советском Союзе таких трубок не было, а в моём родном городе Силламяэ так даже и болезни такой не было.

Официально у меня был «катар верхних дыхательных путей».

В тот раз, когда я услышал о столкновении моей знакомой с прибывшими звёздами советской медицины, мне представился фильм с Кейджем, только в главной роли там был я.

Я сажаю главу компании, убеждённого в превосходстве советской медицины, за стол, разворачиваю перед ним историю болезни времён моего дества с красующимся на ней чудным диагнозом «катар верхних дыхательных путей», хватаю его за волосы и тыкаю его лицом в историю болезни. Я бью его долго, пока диагноз не становится нечитаемым. Потом поднимаю его голову и ласково шепчу ему на ушко: «То, что доставляет тебе сейчас неудобства - это не перелом носа и не трещины лицевой кости, это катар верхних дыхательных путей».

Говорят, что описания голода и пыток могут понять только те, кто испытал это на своей шкуре. С болезнями та же история.

Но я попробую захватить с собой читателя.

Когда-то, когда мне было тринадцать лет, случилось так, что я прочитал описание действия иприта. Это оружие, использовавшееся в Первую мировую войну, которое сжигало лёгкие изнутри. Смерть надышавшихся ипритом была нелёгкой – долгие часы проводили они в агонии, хватая воздух, подобно выброшенным из воды рыбам, выкашливая куски собственных лёгких.

Ты считаешь, что теперь тебе известно, что если это и есть описание приступа астмы, то это похоже на сухой закрытый кашель, возникающий после сильной простуды, когда ты хрипишь и кряхтишь, без всякого облегчения для лёгких, и всё это под конец тебя так изматывает, что ты больше не понимаешь, сломала ли тебя болезнь или просто усталость.

Но это не совсем так.

Начнём описание астмы, и правда, с того, что дыхание затруднено. Если вдохнуть ещё как-то удаётся, то выдыхаешь воздух уже в сильном напряжении. Возьми-ка лучше воздушный шарик и надуй его. При выдувании воздуха ты должен потрудиться. Поскольку вдохнуть тоже не удаётся так же плавно, как здоровому человеку, то напихай в ноздри ваты. Теперь возьми в руки шарик и ещё раз надуй его. Надул первый шарик, бери второй. Минута на надувание шарика… приступ астмы длился, по меньшей мере, сорок-пятьдесят минут, так что надуй пятьдесят шариков.

Получилось? Ладно, это была первая фаза объяснения.

Для начала следующей фазы я напомню, что, поскольку ты болеешь болезнью, которой для врачей твоего родного города не существует – после надувания пятидесяти шариков я, до некоторой степени, уже считаю тебя товарищем по несчастью, - то при напряжении физических сил тебе не делается никаких уступок. В школе на уроках физкультуры от тебя ожидают такой же ловкости, как и от других детей. Ты не получаешь освобождения, ни полного, ни частичного. Поскольку официально ты являешься здоровым ребёнком, то при оценивании твоих физических достижений не используется никакого коэффициента – тебе не разрешают сделать на пятьдесят процентов меньше того, что делают здоровые дети, и всё-таки получить удовлетворительную оценку.

Моими личными кругами ада были осенние и весенние беговые кроссы, а также зимние лыжные марафоны.

Возьмём осенний кросс. Такой пустячок, как пробежать на время восемьсот метров. Эту дистнацию требовали, кажется, в третьем или в четвёртом классе.

Итак, в школе – спортивный день. Уроков нет. Твои соученики не скрывают своей радости по поводу отмены матеши, родного языка и географии. Сидеть в классе – тупо! Эти физические нормы, ах нет, извините, нормативы ГТО, сдачи которых от нас требуют, на самом деле, такая ерунда. Так говорят твои одноклассники. Они правы: пробежать на такое-то и такое-то время определённую дистанцию, прыгнуть в длину и в высоту, бросить гранату. Нормальный мальчик делает всё это, играя во дворе. Официально ты тоже нормален.

Вместе идём на старт. Возьми с собой все пятьдесят воздушных шариков и ватные тампоны. Мне их не нужно, во мне уже всё, так сказать, заложено природой. Мать-природа, эта потаскуха, эта мерзкая тварь. А ты заталкивай вату в нос и бери в рот конец воздушного шара.

Но сначала ещё немного о погоде. Погода не хорошая и не плохая, а такая, какой она обычно бывает у нас осенью – солнце иногда высовывает нос из-за облаков, на земле лужи, в любой момент может опять начать моросить. Воздух приятно прохладен и влажен.

Теперь в нашем объяснении астмы мы добрались до третьей стадии. Для нас с тобой воздух ни прохладен, ни влажен.

Приступ болезни наступает вследствие физического усилия. Пока мы плетёмся на линию старта, откуда начнётся наш адский забег, с нами ещё всё в порядке. Но если мы идём туда быстрым шагом, а в спортивный день обычно не получается просто так плестись, то мы уже слегка предвкушаем ожидающие нас страдания – полкилометра быстрой ходьбы, и через нашу глотку и трахею как будто пропустили колючую проволоку. Но пока она ещё неподвижна. Она уже у нас внутри, но Матушка-Природа пока ещё не схватила конец этой колючей проволоки и не начала им мотать туда-сюда по нашим дыхательным путям. Как трубочист своей стальной щёткой по дымоходу.

Поднимается красный флаг. Спортсмены замолкают и вытягиваются в струнку. Мы вместе со всеми. Старт.

Понеслись. Первые сто метров проходят вполне хорошо. Нужно убедить себя, что равномерное и монотонное дыхание оттягивает начало пытки. Напрасная надежда!

Я знаю, что сейчас начнётся, а вот тебя это застаёт враслох. Вставая на линию старта, ты думал о том, что я тебе уже рассказал до этого, думал, что ну, что тут такого, втяну в себя воздух сквозь немного пропускающие ватные тампоны и дуну в этот воздушный шар. Пусть в таких условиях не установить личного рекорда, но как-то же можно справиться. Пробегу тихонько на четыре с минусом, думал ты.

Но после двухсот метров дистанции в твоей глотке – колючая проволока. Ты кашляешь и кашляешь, пытаясь от неё избавиться. Вдыхать тяжело, выдыхать тоже тяжело. Твои лёгкие похожи на кузнечные мехи. Они бешено работают, но пользы от этого мало, из-за этого колючая проволока, намотанная на твои дыхательные пути, двигается вверх-вниз. После трёхсот метров единственное число превращается во множественное – в твоей глотке целый клубок колючих проволок.

После четырёхсот метров их набито в тебя столько, что они больше не двигаются в такт дыханию; ты настолько нашпигован колючей проволокой, что начинаешь задыхаться.

Воздух, который ты втягиваешь в себя, становится всё горячее. Он содержит песчинки, и эти песчинки начинают царапать колючую проволоку, раскаляя её постепенно докрасна. А выдавливать воздух из лёгких становится всё труднее. Ты больше не дышишь в воздушный шар, все твои воздушные шары уже унеслись в поднебесье. Теперь ты волочишь за собой, нет, пожалуй, скорее толкаешь перед собой какой-то чёртов резиновый матрас, ты спотыкаешься об этот груз, прикованный к тебе цепями, который ты должен наполнить своим раскалённым воздухом.

После пятисот метров ты, хватая воздух, прислоняешься к дереву и начинаешь икать, впервые думая: и зачем я только вообще появился на свет…
В ушах шумит, ноги дрожат, перед глазами реют точки, твой разум говорит, что твои лёгкие, эти вечные предатели, не могут обеспечить мышцы кислородом, который им нужен для того, чтобы преодолеть эти восемьсот метров. Мышцы у тебя хорошие, ноги сильные, боль в глотке ещё можно было бы вытерпеть, потому что боль – это всего лишь боль, с ней вполне можно жить, но эти чёртовы лёгкие, они полны раскалённой металлической стружки, которую песчинки натёрли с колючей проволоки, и твои лёгкие полны этой стружкой под завязку, они отказываются работать.

Но ты не можешь постоять вот так у дерева и перевести дух, одноклассники давно исчезли из вида, ты должен их догонять. Ты начинаешь двигаться дальше, исключительно засчёт силы воли, волоча за собой теперь уже не резиновый матрас, а целый дирижабль. Всего преодолено шестьсот метров. Странно, но я всё ещё жив. Хотя что это за жизнь… Мама, мама… Шестьсот пятьдесят метров. Ты пытаешься бежать, не дыша, потому что дышать теперь уже нестерпимо больно. Шестьсот семьдесят метров – снова икаешь, прислонясь к дереву и всё-таки дышишь. По крайней мере, пытаешься. Лёгкие и гортань разодраны изнутри – эта чёртова колючая проволока, которой ты набит. Странно, почему нет крови..? При такой-то боли давно бы пора ей уже пойти.

Ты поднимаешь взгляд, финиш мерцает на расстоянии ста пятидесяти метров. Ты должен туда добраться. Ты начинаешь тащиться в ту сторону. Изо рта течёт слюна, стекает по подбородку, капает на грудь, ты не в силах её вытереть. Смешно, внутри всё горит, а изо рта течёт обыкновенная слюна. Влага же должна потушить пожар?

Ты не вытираешься, потому что ты не в силах. Кроме того, тебе уже давно всё равно, как ты выглядишь. Но финиш приближается. С каждым шагом ты словно наступаешь на собственные лёгкие. Бегут не твои ноги, бегут твои лёгкие. По расчерченной классиками дороге. И наконец ты почти добежал. Там впереди стоит фигура в тренировочном костюме, и, хотя твои глаза не совсем могут различить её из-за всех этих сверкающих точек, которые летают перед тобой, ты знаешь, что это твой учитель физкультуры. Строгий, но справедливый герой с секундомером в руках. Тот, кто закаляет тебя, тот, кто ведёт тебя к физическому совершенству. В здоровом теле здоровый дух. Сука. Хрен со свистком на груди и блокнотом в заднем кармане. Хуй в кедах, который должен бы видеть, что ты на последнем издыхании. Но ему всё равно. Он останавливает секундомер перед твоим носом, и говорит какие-то цифры, которых ты не слышишь. Потому что, кроме шума крови в своих ушах, ты не слышишь вообще ничего. Половину дистанции ты преодолел без кислорода. Ты, должно быть, втягивал в себя кислород жопой, потому что от твоих дыхательных путей – да какие это к чёрту дыхательные пути! – вообще не было никакой пользы. Но твой забег окончен. И ты всё ещё жив. Ты обнимаешь дерево и ждёшь, когда колючую проволоку в твоей глотке начнут разрезать на маленькие кусочки. Какая-то добрая душа подходит к тебе с ножницами по металлу и потихоньку начинает вырезать из тебя колючую проволоку.

Через пять минут ты уже в таком хорошем состоянии, что способен двинуться в сторону школы. Когда ты доходишь до раздевалки, в твоей глотке остался всего один кусок колючей проволоки; ты знаешь, что окончательно он пропадёт оттуда примерно через час. Главное – воздержаться от нового напряжения сил в течение этого времени.

Учитель оглашает оценки. Два. Это твоя оценка. Ты надеялся на три с минусом, но не смог. Ты урод, ты не можешь и половины того, что могут все эти издевающиеся соученики вокруг тебя. Они справились с первого раза, а тебя ожидает повторная попытка.

Ты знаешь, что вскоре прозвучит команда к повторному забегу, но сейчас это оставляет тебя почти равнодушным. Главное, что на сегодня всё закончилось. А повторного забега, может быть, удастся избежать. Нужно просто заболеть и отсутствовать так долго, пока ты не будешь спасён. Всё равно с наступлением холодов ты чаще болеешь, чем ходишь в школу. Твоя жизнь стоит того, чтобы жить, только летом. Тогда воздух не так причиняет тебе боль, как осенью. Зима ещё хуже осени. А весна…ты не понимаешь, почему каждую весну всё настолько плохо, что ты даже не должен бежать, достаточно быстро пройтись, чтобы начать таскать за собой гигантский дирижабль, который тебе нужно наполнить раскалённым воздухом из твоих перенапряжённых лёгких.

Ты болеешь несуществующей болезнью, которая обостряется. Когда весной начинает лететь пыльца – об этом ты узнаешь много лет спустя. Сейчас ты ещё не знаешь причины, знаешь только следствия. Да и поговорить об этом особенно не с кем.

Самым страшным как раз и было то, что происходившее со мной никого не интересовало.

Маму как будто интересовало, но ей было сказано, что это катар, катар верхних дыхательных путей, и однажды когда-нибудь он сам пройдёт.

Моя мама верила любым утверждениям, поступавшим от представителей официальной власти. Я вынужден сейчас так думать, потому что в противном случае она взяла бы меня за руку и поехала бы со мной в Тарту, в университетскую клинику. Она смирилась с тем, что ей сказали силламяэские … я больше не могу писать о них, как о «врачах», пусть будут просто медиками. Советскими медиками. И всё-таки, мои страдания видели ещё какие-то взрослые люди. Не может же быть, чтобы никто из них не поднял тревоги?

Хорошо, я смоделирую следующий ход событий.

Астматик шатается после финиша этого проклятого кросса. Учитель физры – у него же корочка тренера, он же всё-таки педагог, не так ли?! – с первого взгляда видит, что с этим ребёнком что-то не так. Этот ребёнок еле может дышать. Он даёт бедолаге оклематься, а потом выясняет у него, был ли он у врача и знает ли он, каков его диагноз. Ребёнок говорит, что был, много раз был, даже так много раз был, что его уже достали эти врачи, больницы и процедурные кабинеты поликлиник, но он не знает, что с ним. Ребёнок думает, что вдруг это туберкулёз, он читал, что туберкулёз – это болезнь лёгких, при которой людям тяжело дышать, и тогда этих больных туберкулёзом отправляют в горы на лечение, а вот его почему-то никуда не отправили, так что он не уверен, та ли это болезнь, он только думает, что вдруг это туберкулёз. Учитель улыбается и говорит, что это точно не туберкулёз, потому что тогда бы ты, милый ребёнок, не учился бы в этой школе, для таких детей есть отдельные школы.

Но учитель думает, что это дело нужно всё-таки исследовать, и обещает ребёнку, что всё наладится. Он обращается к классному руководителю ребёнка, чтобы выяснить, что та знает об этом деле. Классный руководитель соглашается, что да, что-то действительно не в порядке, она и сама обращала на это внимание во время осенних и весенних походов с классом: если этот ребёнок начинает играть или бегать вместе с остальными, то через пять минут его дыхание совсем выходит из строя. Он начинает как-то рублено кашлять и задыхаться, словно бы работа его лёгких была затруднена.

Физрук на это говорит, что похоже, у ребёнка проблемы с долгосрочными нагрузками, потому что в спринте на шестьдесят метров, в прыжках в длину и высоту он вполне тянет на пятёрку. Он замечал, что во время разминки ребёнок филонит, что он предпочитает идти прыгать и бегать спринт с неразогретыми мышцами, но, даже несмотря на это, справляется с этими дисциплинами хорошо. Ерунда получается с бегом на длинную дистанцию и с командными играми, такими, как футбол на улице или баскетбол в зале. Учителя советуются, что делать. У ребёнка нет освобождения от физкультуры, по какой-то странной причине врачи ему его не дали, хотя в действительности оно должно бы у него быть, хотя бы в какой-то мере. Может, правильным было бы ставить ему оценки за физкультуру, не требуя от него участия в этих больших кроссах и спортивных днях? Давайте никому об этом особенно не распространяться, просто договоримся между собой. Домой со спортивного дня его не отпустить, но пусть он там будет помощником на финишной черте, помогает фиксировать результаты или делает ещё что-нибудь такое. Под ответственность учителя.

Я не знаю, могла ли между какими-нибудь людьми произойти такая беседа. Пожалуй, нет. Потому что я ни от кого никогда не получал никаких освобождений. Врачи не видели к этому причин. Учитель физкультуры тоже. Классный руководитель ... чёрт, я не знаю, как они могли быть такими слепыми.

Мама. Я больше не буду об этом писать.

Отец. Ну да, он пытался что-то сделать. Когда-то он прислал нам из Сибири посылку, где в числе прочих интересных и экзотических вещей (кедровые орешки) была такая пузатая бутылка с какой-то белой жирной субстанцией. В посылке было письмо, где объяснялось, что каждый день нужно принимать по одной столовой ложке этой субстанции.

На вкус это было похоже на сало. Это и было сало – жир Сибирского медведя, убитого таёжными охотниками.

Пользы от него при лечении астмы столько же, сколько от горчичного пластыря при высоком кровяном давлении.

У старика сейчас проблемы с давлением, может, привезти ему горчичный пластырь?

Окружавшие меня большие люди позволяли мне страдать. Очевидно, дети, подобные мне, отсутствовали в предписаниях.

Советская система была жёсткой. В школе тоже. Может быть, у отдельных учителей возникали сомнения относительно моих мучений, но, поскольку для моего спасения не было никаких законных оснований, умнее было просто меня не замечать. В нынешней Эстонской Республике для такого ребёнка с неопределённой проблемой можно было бы пойти на уступки. Возможно, во времена моего детства на подобные уступки и шли где-нибудь в других местах Эстонии, в Финляндии или в Соединённых Штатах Америки. Из фильма с Кейджем я понял, что подобным мне астматикам там не делалось, и не должно было делаться никаких поблажек, потому что из своей трубки астматик вдыхал то вещество, которое снова раскрывало бронхи (во время физических нагрузок они распухают и закрываются, и лёгкие теряют способность работать), благодаря чему он мог бежать хоть марафон.

Я тоже должен был бежать. Но без лекарства.

Когда пришло время мне идти в армию, для чего нужно было пройти медкомиссию в нарвском комиссариате, то и там тоже меня признали здоровым. Я не стал им ничего доказывать, потому что какой был смысл им говорить, что начиная с семилетнего возраста меня мучает какая-то штука, у которой нет ни названия, ни диагноза. Так что, когда меня спросили: «жалобы есть?», я дал ожидаемый ответ «жалоб нет». Однако окончательное решение советской военной комиссии меня всё же удивило. Вердикт звучал притянутым за уши – два года в воздушно-десантных войсках.

Дело в том, что в этих войсках служат такие типы, от которых ожидается, что они пробегут без остановки пятьдесят километров, а потом сходу захватят какую-нибудь базу войск НАТО, используя при этом только сапёрную лопатку, нож и зубы.

Мужики в том комиссариате не шутили, в этом не было никаких сомнений. Мне сообщили дату и время, когда я должен был явиться на нарвский аэродром, чтобы прыгнуть с парашютом. Очевидно, таков был порядок. Прежде чем отправить в эти войска, нужно было проконтролировать, может ли этот чувак вообще войти в самолёт и спрыгнуть оттуда с трёхкилометровой высоты. Некоторые люди не могут. Даже войти в самолёт. Например, Дэвид Боуи. Говорят, что в свой тур по Японии он ехал на поезде через Советский Союз. А по дороге видел такие вещи, что, должно быть, пожалел о своём решении.

Но вернёмся ко мне. Этот прыжок должен был быть единственной проверкой годности. Никого не интересовало, что будет после того, как я приземлюсь со своим парашютом и должен буду бежать к этой чёртовой базе НАТО, таща за собой орудие или вывихнувшего ногу при приземлении товарища. А вот меня самого это очень интересовало.

Случилось как-то так – скажем, почти не специально -, что в назначенный день я не нашёл нарвского аэродрома. Могло быть и так, что я перепутал дни. В любом случае, я не прыгнул и в воздушно-десантные войска я тоже не поехал.

Иначе я сейчас не писал бы этих строк.

Я бы там отдал концы за первые полгода.

Мне хватило и ракетных войск, потому что туда-то я попал. Хотя и они не были предусмотрены для инвалидов.

Когда я в девятнадцать лет действительно отправился в армию, я уже так сильно не страдал от всего этого, потому что прогноз моего участкового врача, что самые страшные симптомы у мальчика пройдут в пятнадцать, оправдался.

Интересно, откуда он это знал? Откуда он знал, что после окончания переходного возраста, мне станет лучше, если он не знал, по крайней мере, официально, что со мной было?

Очередная загадка.

Временное облегчение не означало, что я мог навёрстывать упущенное на спортивном фронте. Семь лет без футбола, без пряток, без игры в снежки, без катания на санках, без драк, без всего остального, что вообще составляет жизнь мальчика, оставили невосполнимую пустоту. Некоторым вещам учатся как раз с семи до двенадцати. Если там возникает пробел, потом его уже не заполнить.

Единственное, чего мне не хватало до полноценности, это трубка, как у Кейджа в том фильме.

Ну да, но в то же время… Если бы она у меня была, то эти люди из нарвской комиссии послали бы меня не в воздушно-десантные войска, а сразу в морскую пехоту (эти бегут сразу сто километров, после чего убивают всех на базе НАТО на фиг, используя только зубочистки), и, при наличии такой трубки, я бы не противился этому решению.

Может быть, я бы попал в Афганистан сражаться с моджахедами или куда-нибудь в Анголу. Чёрт его знает.

Так что не стоит жалеть.

Оглядываясь назад, плохо только то, что я и теперь не понимаю тогдашних взрослых.

Ещё один мой хороший знакомый, родом из Буэнос-Айреса, когда-то признавался, что даже живя здесь, в Эстонии, он непроизвольно вздрагивает, когда встречает на улице солдата в пятнистом мундире. Понятное дело, ребёнок, выросший во времена военной хунты. Я знаю это чувство.

Я вздрагиваю, когда вижу весёлого и стройного человека в спортивном костюме со свистком и секундомером на шее, который ведёт свой класс на стадион бегать, на пруд Шнелли кататься на коньках или под сосны Нымме кататься на лыжах.

(Пер с эст: П.И.Филимонов)





Copyright © tvz 2003-2007