ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года


3-4/2011 (61-62) (30.12.2011, Таллинн, Эстония)


П.И.Филимонов

Велосипедисточки

I
У меня всегда были сложности с велосипедами. Дело даже не в том, что я не умею на нём кататься. Впрочем, с этим тоже, конечно, вышла своеобразная история. Я же никому никогда не признаюсь, что не умею на нём кататься. Когда мне предлагают пойти покататься на велосипеде, а мне-таки иногда предлагают – потому что люди, да, ведут здоровый образ жизни и тому подобное – я никогда не говорю прямо, что отвалите от меня, это бесперспективная затея, я не умею кататься на велосипеде, не умею держать равновесие и не думать о том, как и куда ставить ноги и всё такое. Я начинаю врать и выкручиваться. Не знаю, почему нельзя сказать прямо – но, видимо, нельзя.

Я говорю, что нет времени.
Я говорю, что нет желания.
Я говорю, что нет велосипеда.

Рано или поздно они отстают. Или понимают, что каши со мной не сваришь, или становится влом дальше уговаривать, или начинают что-то подозревать. Но ведь в этом нет ничего страшного, думаю я. Ну, не умею – и не умею. Другое дело, что все умеют. Я, кроме себя, знаю только одного ещё человека, который не умеет кататься на велосипеде. Причём она (а это она), в отличие от меня, не стесняется и говорит об этом прямо. И ничего. Никто её ещё за это не загрыз. Даже не засмеял до смерти. Это даже придаёт ей своеобразный шарм. Хипстерский. Который был ещё до того, как существовали хипстеры. Это и правда мило и очень богемно – не уметь делать что-то, что умеют делать все. Это вот как старые интеллигенты, дети шестьдесят восьмых годов, как они сами себя называют, принципиально не обзаводятся мобильными телефонами. Мол, не хотим, и всё тут. Юность наша прошла без этого говна, и тут справимся. Так же и с велосипедом. Ну, то есть, это у неё с ним так. Она такая гордая встаёт в позу – и гордо не умеет. И ничего. Может, ухмыльнётся кто – и всё.

У меня не то. У меня другое совсем. Главное, не сказать, чтобы этот ваш здоровый образ жизни мне как-то уж особенно бы там сдался. Нет. Ни на фиг он мне тоже не сдался. Вот встать и декларативно заявить, что я презираю этот ваш здоровый образ жизни и вертел его известно где – это я могу. А признаться людям в том, что я не умею кататься на велосипеде – это я не могу. Потому что да, понятно, легко отрицать что-либо, когда ты это умеешь, освоил и долго практиковал. А отказываться что-либо делать из неумения – это совсем-совсем другое. Как будто в собственной малахольности расписываться. Типа я не буду это делать не потому, что отрицаю всё это отрицалово с идеологической точки зрения, а просто не умею, и всё. Отстаньте. Буду сидеть и тихо жалеть себя. И надеяться, что никто не узнает.

У меня было две таких зоны отчуждения. Я долго не мог научиться плавать. Видимо, меня вообще то ли не пытались в детстве учить физическим активностям, то ли у них это не получалось. То ли не давались они мне, что ли. С плаванием я даже помню, как было. Шести лет отдали меня, значит, в секцию. Там такой бассейн был, его называли «лягушатник», для самых маленьких детей. Не младенцев уже, но таких, самых-самых маленьких. Шестилетних. Может быть, туда ходили ещё какие-нибудь дети ещё помладше, я не помню. Факт тот, что лично мне было шесть. Там была такая огромная тренерша с короткой стрижкой. Возможно, она была вполне себе обыкновенная, в смысле, нормальных размеров, просто тогда она так воспринималась. Шестилетнему ребёнку абсолютно все чужие взрослые кажутся великанами. А чужие взрослые – это все, ну, за минусом родителей, естественно. Плюс ещё за минусом тех родительских друзей, которые часто приходили в гости. Их размеры как-то не казались чем-то умопомрачительным. Даже размеры тех взрослых, которые на самом деле были высокого роста. А вот тренерша по плаванию казалась огромной. Я не боялся её, кажется, но почему-то никак не мог сделать того, чего она от меня хотела. Воды, возможно, я и боялся. В отличие от тренерши. А она потом ещё раздеваться вздумала. Я не шучу, типичная детская травма у меня получилась благодаря ей. Я, главное, не помню, с чего она вздумала. Раздеваться, в смысле. То ли мы вообще все переодевались в женской части бассейна, то ли что. Я как-то шёл, выходил, наверное, потому что приехали за мной родители. Чтобы домой меня везти. Они, родители, то есть, тоже люди своеобразные. Привозили меня туда и оставляли. Чтобы я, мол, плавать научился. А там эта тренерша. И я ладно, что её не понимал вообще в силу языкового барьера, ладно, что я воды боялся – это полбеды ещё. Ко всему этому она ещё бац! – и раздеваться стала. Иду, такой, к родителям – кто там конкретно из них меня забирал, я не помню, варианта всего два. А тут тренерша. Смотрит на меня и раздевается. Натурально, трусы снимает. Нет, её мотивация понятна, чего там. Мне всего шесть лет, чего я там понимаю. Хотя фиг её знает – может, она была прогрессивная и смотрела в Европу, в их общие бани и тому подобное. А может быть, наоборот, Фрейда начиталась. Решила преподнести мне наглядный урок. Остаться в памяти навсегда, так сказать. Вынужден констатировать, что ей это удалось. Ничего не помню, а вот это ощущение ужаса помню. Взрослая вроде женщина, чего трусы-то снимать. Я, правда, в детстве как-то думал, что взрослые не раздеваются. Ну, или в самых крайних только случаях. Мне казалось, что зачем это им.

Так вот, вернёмся к велосипедистам. И плавать я тогда, короче, не научился. Воды боялся, тренершу не понимал. А потом она уже отомстила мне и трусы сняла. С себя, слава богу. Сняла бы с меня, я вообще не знаю, что со мной было бы. У меня приятель там был. Кирилл. В секции этой. Так он умел плавать. Я не умел, а он умел. И тренершу он, вроде бы, понимал. И как-то мы сошлись на этой почве. Что он плавать умел, а я нет. И хорошо нам было. Мы сидели как-то отдельно в глубине бассейна. Прочие дети возились с досками. Такие доски маленькие – её берёшь в две руки, чтобы не утонуть, и фигачишь ногами. Такое было упражнение. У всех получалось. У всех. Кроме меня. И тренерша даже уже не орала на меня, кажется. Поняла, наверное, что бесполезняк. А потом да. Я не хочу повторяться.

И я долго никому не говорил, что плавать не умею. Хотя тут не как с велосипедом. Тут так, что если пришёл к воде, то будь добр плыви. А к воде-то как раз я часто ходил. И тогда приходилось признаваться. Но в детстве было что хорошо? То, что к воде ты ходил исключительно с родителями. Никаких тебе тёток ещё и в помине не было. Не надо было ни перед кем рисоваться. А родители были в курсе, так что и говорить было не надо. Пытались на меня как-то воздействовать. Учить. И журить всячески. Дескать, мол, все умеют, один ты у нас идиотик. Ну а чего, я же не виноват. У меня вон с велосипедистами до сих пор проблемы. Я туда, и они туда же. Я сюда, и они за мной. Точнее, это я за ними. Словом, мы в одну сторону. Никак не разминуться. Я попозже ещё раз объясню, подробнее.

Потом во втором классе нас опять стали учить плавать. Официально, в рамках школьной программы. Всех поголовно. Не отвертеться. Положено, и всё тут. Ну, я уж не помню, обрадовался я или нет, а родители, подозреваю, сильно обрадовались. Наконец-то их дитя станет в плавательном смысле полноценным. Будет, как все, рассекать толщу волн. Но не тут-то было. Никто, конечно, во втором классе больше не раздевался, мы уже достаточно были подкованы в этом смысле. Ни одна тренерша не решилась бы, полагаю. Хотя спортсмены – они безбашенные, может, ей бы всё равно было.

Я, главное, не помню, кто нас во втором классе учил. Даже пол не помню. Не потому, что воспоминание вытравилось как-то из памяти, а просто не осталось его. Воспоминания, то есть. Такое дело. У меня грибок нашли. Здоровую такую дуру на плече. Ярко-красного цвета. С боб величиной. Как он там появился, фиг его знает. У меня в детстве много чего появлялось само собой. Если только можно было чем-нибудь заразиться, я обязательно заражался. Вши даже были. Угу. Мне их вычёсывали ещё. Быстро, кстати, прошли. Безболезненно и почти незаметно. На ранней стадии, видимо, обнаружили.

Но это мелочи, а вот из-за грибка меня от этих уроков плавания освободили. Не сразу, через несколько занятий. Эта пара занятий ничего не дала, даже воды не отучился бояться. Эту самую дощечку брал и чего-то с ней опять делал. Они все заставляли нас фигачить ногами с этой дощечкой. Потом отобрали у всех дощечку, а у меня право посещать бассейн. Я не переживал особенно, насколько я помню. Чего переживать, если судьба избавила меня от страшного. Поболел я какое-то время, значит, а потом прошёл грибок. А одноклассники всё ходят туда. И я такой прихожу на последнее занятие как раз. А у них типа зачёт. На оценку. И мне говорят – давай тоже плыви. Мало ли, вдруг ты там, пока с грибком ходил, намастрячился. Угу, конечно.

Все говорили, что эта оценка будет определяющей в году по физкультуре. Во втором классе, ясное дело, оценки ещё ух как важны. Но нет, ничего такого. Я тогда за эту свою «пару» долго переживал. Но как-то не поставили.

Потом я долго ещё этим грибком пользовался. Отмазывался я им. Объяснял, что плавать не умею потому, что, когда всех учили, у меня был грибок и освобождение. А потом что ж ты не научился? – недоумевали они. На это я что-то мямлил в том духе, что если профессионалы не смогли научить, то что же от других-то можно требовать. Или это я сейчас думаю, что так отвечал. Скорее всего, тогда я был слишком глуп и ненаходчив, чтобы так отвечать. С расстояния прожитых лет все мы в прошлом кажемся себе в настоящем умнее, симпатичнее и импозантнее, чем мы есть на самом деле.

А потом прошло время и я очутился на море. Не на нашем, которое тут у нас под боком, а на Чёрном. Просто вот выехал и очутился. Не один, ясное дело. С мамой. И как-то опять зашёл разговор всё о том же. Что вот я какой ущербный ребёнок. Что все умеют и вон погляди как рассекают. А я уже вырос, а всё не умею. И если вдруг случится какая-нибудь беда и катастрофа, я окажусь на борту тонущего корабля, то все спасутся, а я не спасусь. Впрочем, и снова – про тонущий борт вряд ли что-то говорилось. Во-первых, тогда они особо не тонули. Нет, тонули, вероятно, корабли, я полагаю, тонут во все века и времена, но тогда нам не слишком об этом сообщалось. Во-вторых, даже если бы и тогда сообщалось о тонущих кораблях и падающих самолётах, то что ж – неужели взрослые настолько жестоки, чтобы тыкать этим ребёнку в лицо. В общем, что? Меня просто стыдили и как-то уламывали. Тогда, насколько я помню, я подошёл к морю – и вот тут произошло нечто интересное. Не с глобальной точки зрения, а лично для меня интересное. Ещё до того, как я подошёл к морю, я как-то задумался. Никогда до того момента я об этом не задумывался, а тут вдруг задумался. А именно, задумался я о том, как же всё-таки люди плавают. Вот теоретически. Куда ноги суют, куда руки пихают. Как это всё у них синхронизируется. И представил всё в голове. И вот потом уже подошёл к морю – и, согласно представленномму, поплыл. Так всегда со мной было. Я должен сначала всё представить в голове, а потом оно как-то и получается. Так что в теорию о существовании головного мозга я, пожалуй, всё-таки скорее верю.

Нет, я по-прежнему не спасусь с тонущего корабля и всё такое, но худо-бедно передвигаться по морю в процессе купания я научился. И одной проблемой стало меньше. Не надо было разворачивать перед напряжённым слушателем всю эту эпическую историю про грибок и освобождение.

Я, вообще, к чему всё это? Я к тому, что с велосипедистами у меня беда.

Вот представьте себе меня. Я такой иду по улице. По своим иду делам. Обычной своей походкой. Походка у меня такая, не знаю, возможно, даже и странная. Во всяком случае, язвительные одноклассники в своё время пеняли мне на неё и всячески пытались поставить её мне в укор, а попросту говоря, тыкали мне моей же походкой в глаза. Она им казалась смешной и достойной всяческого глумления. Ладно, я не в обиде. Возможно, походка у меня действительно смешная. Не только язвительные одноклассники говорили мне об этом. Даже и люди, весьма ко мне положительно настроенные, и те говорили. Но всё равно ведь это не повод.

Итак, я такой иду. Навстречу мне – такой же, а может, несколько другой, а может, радикально другой, иной и вообще параллельный мне по всем параметрам (это в данном случае не имеет решительно никакого значения) – едет велосипедист. Или велосипедистка. Или вообще ребёнок на велосипеде. Короче, такое же, как я, человеческое существо, но обременённое двумя педалями под собой. Я вижу его издалека. Я начинаю нервничать заранее, поскольку научен предыдущим опытом. Предыдущий опыт подсказывал мне именно то, что и начинает происходить в дальнейшем.

Я вижу человека на велосипеде и решаю уйти от столкновения. Я отклоняюсь влево. Человек на велосипеде, до этого, увидел меня и решил уйти от столкновения. Человек на велосипеде отклонился влево. Я вижу, что он отклонился влево, и начинаю паниковать. Пока ещё легко. Приняв новое нестандартное решение, я решаю уйти вправо. Человек на велосипеде видит мой манёвр, видит, что я тоже отклонился влево, и, совершенно логичным образом – ведь он всё ещё не желает столкновения – отклоняется вправо. Я вижу его перемещение и начинаю паниковать уже сильнее. Тем более, что расстояние между нами стремительно сокращается. Потому что каждый из нас всё-таки в глубине души надеется на достижимость компромисса и движется вперёд, не сбавляя скорости, надеясь успеть по своим делам без необходимости притормаживать и пропускать этого идиота. Да, страсти к этому моменту уже накалились. Я начинаю метаться из стороны в сторону, не давая велосипедисту спокойно меня объехать. Мы всё ближе и ближе друг к другу. Велосипедист или велосипедистка уже тоже начинает паниковать и молится всем своим велосипедным богам, чтобы уже вразумили меня и сделали так, чтобы я прекратил метаться. Боги внемлют велосипедисту, но не сразу, и, ещё немного пометавшись, я понимаю, что самое лучшее, что я могу сделать в этой ситуации – это замереть. Замереть, как есть – прямо, не сходя с места, как в детской игре, с задранной по-цаплиному ногой. Велосипедисты матерятся и объезжают меня, задевая педалями, цепями, обдувая ветром от своего близкого присутствия. Ругаются даже самые маленькие дети. И я их понимаю.

И так происходит каждый раз. Каждый раз, завидев велосипедиста, я думаю, что на этот-то раз всё будет по-другому, сейчас я красиво уклонюсь и мы совсем не будем паниковать и натужно пытаться разойтись миром на этой самой широкой из всех возможных магистралей Земли. И ухожу вправо. Велосипедист думает о том же – и уходит вправо. И так далее.

Вот если задуматься – может быть, это кто-то пытается мне то-то сказать таким образом? Или это месть природы за то, что я не научился кататься на велосипеде? С ним у меня было ещё хуже, чем с плаванием. Помимо всего прочего, никогда не было совершенно никакого желания. Сначала меня учили родители. Включая дедушек и бабушек. Нет, пока велосипед был трёхколёсным, никаких проблем не возникало. Я не настолько тупой, чтобы проблемой явилось нажимание на педали. Нет.

Затем кто-то из моих родственников родил гениальную идею купить двухколёсный велосипед с двумя дополнительными маленькими колёсиками, которые можно было сначала прикрутить, а потом открутить. Такие беленькие они были. Цельные, пластмассовые. Мол, привыкнет ребёнок к четырём колёсам, потом мы их открутим втихаря, останется два, а он и не заметит. Я и на четырёх-то не мог. Меня возили. Кто-то из родителей носился за этим велосипедом и таскал меня за собой. Или, скорее, подталкивал сзади. Я не помню, коо это был. Не удивлюсь, если это был дедушка. Дедушка любил со мной возиться. Хотя, с другой стороны, дедушка был, пожалуй, единственным из всех родителей, кто любил со мной возиться по моим правилам. С дедушкой мы, по большей части, делали то, что хотел я. А хотел я не так уж и многого. В основном желания мои в плане активного отдыха заключались в том, чтобы ходить гулять – желательно, пешком, степенно, не торопясь, без всякой вот этой вашей беготни - и играть в футбол самому с собой не выходя из квартиры. Так вот дедушка был единственным, кто поддерживал меня в моих начинаниях. Остальные три родителя всячески пытались воспитать из меня смелого и ловкого настоящего мужчину, который, в частности, помимо всего прочего, любит и умеет кататься на велосипеде. А я не умел. И не хотел уметь, насколько я помню.

Так вот, я не думаю, что это был дедушка. Впрочем, это и неважно. Особенно с высоты прожитых лет. Словом, толкали они меня, толкали, толкали, толкали. А у меня не слишком получалось педали крутить. Слишком о многом одновременно я пытался думать. В итоге ноги не слушались мозга, руки не слушались ног, я пытался слушать родителей, которые не просто же так толкали велосипед, а обязательно что-то сзади мне внушали, в плане теории езды, а думал на самом деле о том, как бы это всё бы поскорее закончилось бы.

Ну и не получалось. И не очень-то и хотелось. Потом родители – по одной им ведомой логике – решили, что колёсики можно отпилить, открутить, отломать – и сделали это. И стали всячески агитировать меня за езду на двухколёсном уже монстре. А где мне на двухколёсном, когда я и на четырёх-то колёсном не мог. Я с него успешно и падал. Я как думал? Я думал, попадаю, попадаю, родители поймут, что затея эта безнадёжная, и оставят меня в покое. Но нет. Они не унимались. Они временами бывали упорными. Тогда я стал падать сильнее. Думал, пожалеют. Ни фига подобного. Никто меня не жалел. По их мнению, это всё была ерунда, настоящего мужчину, и будущего тоже, только украшают шрамы и вообще. Кино ещё тогда вышло – «Через тернии к звёздам». Всё одно к одному. Я вот полагаю, что они не могли себе представить, что для кого-то, а тем более для их собственного отпрыска, катание на этом двухколёсном ужасе может не представлять интереса.

Тогда я его разобрал. Я точно не помню, как и зачем. Чем, тоже не помню. Вероятнее всего, это был такой спонтанный акт детского протеста. Разобрать ненавистное существо на запчасти и выкинуть их с балкона. Не помню, выкинул или нет, но намерение помню отчётливо. Возможно, именно тогда всё со мной окончательно стало ясно.

Возможно, оттуда-то и растут все ноги. Возможно, оттуда мои напряжённые отношения с велосипедистами. Вестибулярный аппарат, да. Это мне так в детстве тоже говорили. Причём, уже врачи, кажется. Я и на каруселях всяких тоже кататься не любил. И не умел. Тошнило меня от них. Мутило и натурально рвало. Слава богу для граждан собравшихся, как правило, рвало после того, как я прокатывался. А прокатывался я почему? Потому что родители опять же. Все катаются – и все хотят. Значит, и наш должен хотеть. И получать от этого удовольствие.

И врач мне сказал про вестибулярный аппарат. Я, конечно, не понял, что это такое. Но слово было умное, и я его запомнил. Я с детства любил умные слова. До сих пор люблю. Но если теперь я хоть как-то понимаю их значение – или делаю вид – то тогда само звучание этой фразы – «вестибулярный аппарат» наполняло меня непонятной гордостью. Дети вообще любят болеть чем-то тяжёлым и загадочным. Чем труднее выговорить название болезни, тем она считается престижнее во все века и времена. Потом уже и родители мои смирились, тоже стали прибегать к этой умной фразе, качая головой и не выдавая своей грусти от понимания того, что ребёнок оказался окончательным выродком. Ни на велосипеде не покататься, ни на каруселях не покрутиться.

Я посмотрел значение фразы про аппарат в словаре и обрадовался. Обрадовался потому, что её можно было использовать и для отмазки от велосипедных прогулок тоже. Не научился кататься на велосипеде не потому, что ленивый и нелюбопытный, как писал классик, а потому, что вестибулярный аппарат. То есть, это я так себе объяснял. Тем, кто предлагал мне покататься, я по-прежнему выдавал различные отговорки, от отсутствия велосипеда до плохой погоды, настроения, самочувствия, чрезвычайной занятости – и так далее. Всё шло по накатанным схемам – и до сих пор идёт. Я волнуюсь из-за этого только когда поступает очередное предложение. Сейчас они, слава богу, поступают всё реже.

II

И вот в зелёном лесу, на солнечной опушке – недалеко от дачи знакомых – он увидел её.

III

Тут надо отдельно оговориться. По разным причинам. «Он» - это не я. Я – это не «он». Несомненно, «он» - это тот, кем я мог бы быть, если бы жизнь сложилась по-другому, если бы не было вестибулярного аппарата и всякое такое. Если бы я научился плавать раньше и лучше. Если бы тренерша не травмировала меня сниманием трусов. Если бы я поехал в своё время в Англию, а не совершил бы никому не понятный демарш, который никто не оценил, и подлинной причиной которого было совсем не то, что я декларировал – в том числе, и в разговорах с самим собой. Если бы я не рефлексировал и не разговаривал сам с собой. В любом случае.

IV

Было лето. Восемнадцатое или девятнадцатое лето его жизни, которая как раз надумала взять небольшую паузу. Она высвободила, вынесла его из стоячего болотца детства и отрочества на широкие рубежи юности, немножко побила о берега, но так, совсем чуть-чуть, профилактически, скорее. С тем, чтобы, взяв эту короткую передышку, с новой силой и бешеной скоростью бросить его в водоворот взрослой жизни, которая лучше бы и не наступала никогда, как он много раз признавался себе уже потом, летя по её стремнине на всём сумасшедшем ходу, больно ударяясь о ледяные торосы и угловатые коряги, которых не было видно за резкими, не всегда просматривающимися поворотами.

V

Херово, когда со зрением херово, как говорил один знакомый очкарик. Говорил он это в том смысле, что детство, да, только-только прошло, или даже ещё не прошло окончательно, ещё не скрылось за поворотом, ещё была видна его уходящая спина, ещё можно, казалось, было ухватить его за хлястик ставшего маленьким пальто, удержать, хотя бы повернуть к себе лицом, спросить у него что-то последнее, что-то самое важное, о чём до тех пор никак не догадывался спросить, или не было времени, или не находилось нужных слов. А в детстве все смеялись над очкариками. Да мало ли над кем смеялись в детстве. Всё детство – его вторая половина, приближение к юности, когда хочется быстрее и быстрее взрослеть – это сплошное глумление над теми, кто хоть как-то выделяется из общего ряда в неправильную сторону. Слабостью, неуклюжестью, плохим зрением, вестибулярным аппаратом. И он, тот знакомый, который так сказал, тоже, несомненно страдал в детстве от насмешек. И всё это время. Что он страдал, ему хотелось показать ребятам, пацанам, парням, как хотите, что он ничуть не хуже их, что он тоже свой чувак, что вот эти вот очки не означают ничего такого, просто со зрением у него херово – вот и всё. И он не виноват, он и мог бы их снять, и быть таким же чуваком, как все они, и так же кататься на велосипеде, и крутиться на каруселях, и не блевать с них с высоты на граждан, скромно проходящих мимо и вдоль.

Но время было безвозвратно упущено, и сказал он об этом уже не им, тем, кто похихикивал, а, быть может, бессовестно издевался над ним, а нам, которые в силу сложившихся обстоятельств, да и, чего там скрывать, собственной физической малахольности, вовсе не пытались его высмеивать. И не тогда, когда было надо, а уже когда всё миновало, от детства остались только вот эти вот жёлтые кленовые листья в наших парках. Да и те поменяли оттенок. И жёлуди. Куда они дели все жёлуди?

VI

Он приехал пожить на дачу к приятелю. На неделю. Может быть, задержится ещё на одну. Но это вряд ли – он никогда особенно не любил эти летние журфиксы на природе. Да, его тоже наполняло всё это смутными думами – и песни сверчков сумеречной порой, и запах мокрой травы по ночам, и купания в темнеющем полубурном море, с рассуждениями о том, что могло бы ждать на том берегу, как в прямом, так и в любом другом смысле – о будущем, казавшемся туманным и столь же интригующим, как и дымка на чужом берегу залива, как и дым от чужого костра, где, ясное дело, всё всегда вкуснее, веселее и пленительнее, чем у своего.

Будущее подарило полный разрыв с этим приятелем. Это, по сути, были последние две недели, проведённые ими вместе. Развели как раз разные ожидания от развеявшейся дымки.

Но пока они жили вместе, скучали по вечерам, так как уже не могли найти совместных занятий, слушали радио, воровали яблоки в чужих садах, купались по ночам и лежали на песке, не медитируя, но рассуждая обо всём на свете и не говоря толком ни о чём. Прошла неделя, они так и не придумали ничего лучше, и однажды утром он решил собраться и уехать обратно в город. Всё-таки он был городским ребёнком – а теперь уже и не ребёнком. Желание спрятаться в каменную коробку, затаиться перед знакомым мерцающим экраном не покидало его. Он не слишком любил новизну, внутренне гордился своим консерватизмом, в силу которого предпочитал привычные вещи романтическим, но не слишком надёжным пейзажным зарисовкам.

Чтобы приятель не сделал попытки его удержать, он ушёл рано утром. Пока тот ещё сонный и не всё соображает. Наскоро позавтракали чаем и каким-то чёрствыми булками. Он собрался и зашагал по лесу к автобусной остановке, мимо дачных участков обворованных яблочных соседей, мимо лающих на разные голоса собак, мимо сельского магазина, ассортимент которого не уставал его поражать – там всегда продавалось то, чего в городе было не сыскать.
И тут он увидел её. В лучах уже вовсю жарящего солнца, на сверкающем серебряными спицами велосипеде. Стройную, воздушную, темноголовую, романтичную донельзя. Она ехала то ли в магазин, то ли из магазина. То ли купаться. Да, скорее, купаться, если судить по полотенцу, небрежно переброшенному через раму.

Солнце, как уже было сказано, светило вовсю, она крутила педали и ехала через лес. И такая это была картина, что он остановился, как вкопанный, на этом солнце, на этой траве, вне всякого времени – и стоял миллиарды лет, пока она ехала, медленно, по миллиметру, исчезая из вида, унося с собой туда, к неведомому морю всё то, чего у него никогда не было и никогда уже не будет.

Гуд-бай, Америка, как пелось в одной песне.

О.

VII

Потом ещё была такая история. Я учился в школе с английским уклоном. В те времена, когда я начинал учиться в школе, было крайне важно, чтобы твой ребёнок чем-то отличался от других. Сейчас это тоже важно, но сейчас это проще. Сейчас легко сделать так, чтобы он отличался, простым материальным способом. Тогда материальное положение либо было примерно у всех одинаковое, что неправда, либо его стремились не слишком выпячивать. А раз ребёнок уже выдался таким, не очень кошерным, на велосипеде не катается, плавает с горем пополам, так вот пусть хоть тут выделится. И я выделился. Языки, как оказалось, даются мне просто, и, в отличие от многих одноклассников, не путался в безнадёжности «ландан из зы кяпитал ов грейт британ», а вполне себе понимал, что от меня требуется и приблизительно как надо на это отвечать. Короче, давался мне английский. И вот класее приблизительно в восьмом—девятом отобрали из нашего класса сколько-то таких же как я, с приличным английским. Они, в основном, входили в так называемый актив класса, были людьми неконфликтными, с учителями поддерживали ровные мягкие отношения – и вообще были на хорошем счету. Сейчас эта линия поведения кажется мне оптимальной и единственно достойной – но в пятнадцать лет так не казалось. Тогда мои интересы целиком и полностью лежали в сфере самоутверждения, желания показать учителям и одноклассникам свою независимость и взрослость, язвительных и не всегда уместных комментариев на уроках – и так далее.

Эту группу отобрали на предмет поездки в Великобританию, где они должны были общаться с местными сверстниками с целью создания международных связей и получения богатого жизненного опыта. В пятнадцать лет это, наверняка, являлось офигенной возможностью, и если бы не изменился строй, то другого шанса попасть за границу вообще могло и не представиться. Но я не поехал. Чисто не захотел. Не захотел путешествовать в компании отличников боевой и политической подготовки. Мне казалось неправильным бросить своих пацанов и перейти в ряды другой касты. Я совершенно спокойно сказал, что не хочу ехать. По-моему, никто даже не удивился особенно. А если и удивились – потому что ведь должны же были удивиться, то не подали виду. Быстро заменили меня на кого-то ещё, я даже уже не помню на кого – и отпустили с миром.

Вот если бы всегда всё так происходило.

VIII

Мы всегда стараемся не повторять ошибок молодости. Мы вспоминаем о них с ностальгией и говорим со снисходительностью. Мы думаем о том, что не повторим их никогда. Мы умиляемся и закрепляем пройденное. Мы теряем себя и уходим в воспоминания с головой. Мы забываем о течении жизни и живём только воспоминаниями. Нам кажется, что то, что происходит с нами сейчас, не значит ничего по сравнению с тем, что было вот когда-то, раньше, когда деревья были, ясное дело, зеленее, а чувства ярче, и девушки улыбались нам шире и откровеннее, и звук был не цифровой, а аналоговый, не говоря уже о фотоаппаратах. Мы совершаем эту вечную ошибку восприятия. Потому что пройдут годы, возможно, даже не так уж и много лет, и мы будем с такой же точно ностальгией вспоминать эти минуты, те, что сейчас, когда мы, казалось бы, мирно и скромно работаем, приносим домой зарплату и покупаем яблочный джем в стеклянных банках. Просто когда-то дико романтичным казался портвейн «Рубин» на берегу залива в Пирита, и ночные залезания через окно в общагу. А теперь кажется романтичным яблочный джем. Даже не теперь, а через десять лет. А потом пройдёт ещё лет двадцать, и романтичным будет казаться поход за лекарством по выписанному у врача рецепту. А потом – потом совместные неторопливые прогулки по паркам.

IX

Проходили миллиарды лет, он всё стоял на месте, пригвождённый. Она удалялась от него по миллиметру, солнце так же по миллиметру двигалось в сторону зенита, отбрасывая на траву жёлтые тёплые пятна, в которых можно было купаться – хотя бы глазами. Что он и делал бы, если бы взгляд его не был прикован к ней, уезжающей, удаляющейся, крутящей педали – в сторону неизвестного моря, в сторону тёплых волн и орущих чаек, в сторону несбыточного. Той части жизни, которая пройдёт стороной. Ведь у нас у каждого есть несколько этих жизней. И только одна из них- это та реальность, которая с нами произошла, происходит, будет происходить, та, о которой мы потом будем вспоминать, как о невероятной недостижимости прошлого, та, которая остаётся на мозговых рецепторах только тревожным коньячным послевкусием. Остальные наши жизни – это те, которые просто прошли мимо, за которыми мы не рванули, не побежали, испугались или просто не захотели, подумали, что не вынесем, не выдержим столько жизней, с одной бы разобраться. А все эти неслучившиеся жизни тоже, между прочим, не уходят в небытие, а копятся где-то в параллельных мирах, на таких вот полянках с остановившимся временем, о которых так много писали разнообразные фантасты. Недаром они так старались. Если так много людей думают одинаково, это не может не быть правдой. И медленно-медленно уходят, по миллиметру, по миллисекунде, оставляя нам шанс, вечный шанс догнать себя.

X

Но, если гоняться за всеми параллельными жизнями, есть очень большая опасность убежать от той единственной и неповторимой, с которой вы друг друга выбрали, по одним вам понятным причинам, по сходству векторов, родственности интересов, по запаху, по химическому строению кожи, да просто потому, что так получилось.

XI

И вот потому мы всё стоим и смотрим. Стоим и не умеем. Стоим и не решаемся. Стоим и думаем. Стоим и сочувствуем. Стоим и так нам себя жалко, так жалко, под этим солнцем, в этом застывшем янтарём времени. Стоим на берегу и в уме представляем, как плыть.

А велосипедисточки всё едут и едут мимо.
















Copyright © tvz 2003-2007